Дом небольшой, но в нем всегда можно найти местечко, где никто не потревожит. Временами бывает ощущение, что мы где-то вообще в другом доме или комнате, отделенной от остальных, потому что при соитии я безудержно кричу, но ничего вокруг не падает и никто не прибегает. Порой мне кажется, что для него это не более чем забава, потому что над моим телом он не работает, если вначале не поработать над разумом – настолько, что, бывает, еще до темноты мой разум задается мыслями, какую мелочь мне следует углубить, а какую глупость заставить смотреться умной. Бывают дни, когда даже недоумеваешь, зачем он вообще приходил уединяться.

Но обо всем этом я забываю, когда усаживаюсь на него или он плывет на мне. Спустя две луны, когда я говорю, чтобы он сжимал меня крепче и жахал неистовей, он не воспринимает это как приглашение к поединку или желание превзойти себя в нежности касаний, рисовании рун на мне своим языком или колочении меня бедрами. Я держу его снизу за ягодицы и насаживаюсь между ними, заставляя его стонать так же, как и я. Стоны заставляют меня поднять глаза на медный щит в углу, такой блестящий, что я нередко улавливаю в нем себя. Только сейчас в нем отражаюсь не я.

– Боги!

Спрыгнув с Кеме, я хватаю ближайшее, что может сойти за ткань – шкуру зебры, прилипшую к полу. Я пытаюсь за ней укрыться, полагая, что сейчас схлопочу пощечину или вопль, а то и нож в шею. Или увижу, как кинжал пронзает шею Кеме – но он просто раскладывается и закладывает руки за голову, никуда особо не глядя, хотя член у него продолжает дыбиться в темноте. Судя по взгляду, он не прочь, если я снова его оседлаю, ну а если не надумаю, то и так хорошо. При повторном взгляде на щит видение исчезает. Всё это события тех четырех лун, из которых две мы с ним вот так милуемся-щемимся. И вот ко мне в амбар приходит она, жена. Мы с ребятней обмолачиваем сорго уже так долго, что я про нее забываю; сейчас, наверное, будет ругаться, что много зерен остается в колосьях из-за того, что я морочу детей: дескать, помол зерна – увлекательная игра.

– Скоро, совсем скоро тебя начнет подташнивать. Всё, что заходит через твой рот, будет выходить наружу пуще, чем через заднюю дырку. Уловила?

– Что-то нет.

– Ничего. Тошнотики здесь обычное дело. Но если станет хуже, то надо будет наведаться к знахарке, поняла?

– Не возьму в толк, о чем…

– Если тошнотики сильней обычного, то он ох как обрадуется. Тошнотики – это к девочке. Будет девочка.

Йетунде скрывается в доме прежде, чем до меня доходит, что она имела в виду.

«Можно подумать, что за всем этим ты избавляешься от подобных мыслей, – звучит в голове голос, похожий на мой собственный. – Посмотри, как твои руки заняты тремя детьми, которые не твои, но теперь твои, и хлопотами по дому, где как только заканчивается одна, сразу же начинается другая; с каким-то подобием цели и с мужчиной, который доводит тебя до исступления по четыре-пять раз за ночь, а затем оставляет тебя в твоей комнате или своей, или на кухне, или за большим деревом, и идет к своей первой жене, которая затаивается, когда ты начинаешь вести себя как вторая жена или первая наложница. Посмотри, как заняты твои руки, но ты каждое утро опустошаешь свой разум, чтобы освободить место для него. Для того, с кем ты не хочешь видеться в снах из опасения, что он будет там тобой повелевать, но который по многу раз завладевает твоим разумом наяву, так что когда у тебя до сих пор подгорает еда или вода льется мимо кувшина, это всё потому, что ты заставляешь его занять место в твоей голове. И ты не даешь ему уйти, покуда не надумаешь какой-нибудь способ убить его».