– Мвалиганза! Центр неисчерпаемой правой реки!

Река – это как раз то, посредине чего мы приземляемся. Узел прямо в центре; оба берега одеты в кирпич, так что это скорее канал, чем река. Все крыши примерно одинаковой высоты, и как раз здесь живет простой люд. Хотя я до сих пор так и не знаю, что в Долинго означает «простой», но именно здесь наконец вижу людей, занятых свойственными горожанам хлопотами. Повозки без ослов, телеги без мулов, рослые мужчины верхом на высоких лошадях, полнотелые женщины толкают перед собой тележки, продавцы фруктов в рядах широко расставили ноги вокруг своих корзин. Мужчины похожи на мужчин в других районах, в мантиях и шапочках, со свитками и книгами. Торговцы шелком, фруктами и безделушками; мужчины и женщины, это всё покупающие, и всюду поскрипывают от натяжения веревки, трещат шестерни, шумит гигантское водяное колесо. Фургон к следующему дереву объявляет, что направляется в Мупонгоро. Я озираюсь и не вижу ничего нового, на что можно положить глаз. Я стою на берегу канала, где меня замечает стражник, причем понятно почему: я иная. Здесь же всё выглядит единообразно – не цвета или здания, а стоящее за ними мышление.

«Давай выберем, какую грудь я отрежу первой», – говорит во мне голос, чужой. Я его стряхиваю. «Нет, лучше воткнуть нож в самую сладкую часть ее шеи – туда, откуда кровища брызжет фонтаном», – говорит еще один. «Завладеем ее разумом и ногами: пускай они выведут нас в дом ее родни, чтобы мы выбрали, какую там из девиц лучше отодрать, – предлагает третий. – Это тебя возбуждает, сучка? Как тебе мужчина, на котором ничего, помимо него самого?»

«Помни, они не всегда приходят со словами», – говорю я себе и повторяю это снова и снова, пока стражник, заслышав меня, не оборачивается. Я ничего не вижу, но это «ничто» хватает меня за шею и пытается спихнуть с платформы. «Ты уже столько дней тешишь как игрушка мою жену, что забываешь: твое паскудство наказуемо». Я упираюсь, лягаюсь и луплю вслепую, силясь высвободить правую руку от кого-то, прижавшего мою левую, но безуспешно. Нсибиди, жестокие буквы. «Если не можешь пометить их на земле, напиши в воздухе», – учила меня женщина Ньимним. И я пытаюсь нарисовать хоть одну, успеть хотя бы это.