– Леопард! – кричу я.

Тот нехотя отцепляется. Следопыт, откашливаясь, поворачивается уходить.

– Завтра сюда ни ногой, – задышливо выговаривает он. – Вы оба.

– Ты мне не указ, – бурчит Леопард.

– Завтра, чтоб тебя здесь не было, – бросает Следопыт и, пошатываясь, выходит.

Приходит Бининун. Те, кому Конгор известен лишь понаслышке, будут удивлены и даже изумлены этим празднеством, где вокруг безудержно мелькают и колышутся голые груди, а по бедрам женщин шлепают настоящие, тугие и вздыбленные желанием члены. Видавший такое на протяжении дня непременно кричит о распущенности, не зная, однако, что начало такого явления как бининун заложено именно в благочестивой природе целомудренности. Только в таком месте, как Конгор, где все изъявления чувственности крепко заперты внутри, могут они прорываться наружу столь бурно и вольно. Только в таком месте, как Конгор, и на таком празднестве, как бининун, я, помнится, проводила изрядную часть времени по проулкам и оврагам, потому как именно туда мужчины уволакивали девушек под прикрытием пестрых красок и развеселых шумных гуляний.

Я смотрю на шествие всех этих пузатых и средних барабанов, за ними маленьких бата и совсем уж мелких бонгов, заглушающих песнопения и зовущих всех в пляс. За ними, расправляясь в танце, выпрыгивает сам бининун. Гляньте, как лихо втягиваются, а затем выдуваются уже в новых цветах одеяния всевозможных факиров и фокусников; как прячет свое лицо за занавесом из каури Король-Предок в королевском пурпуре, и как гибко и высоко, в человеческий рост, скачут фигуры в красном, золотистом, розовом, синем и серебристом, топорщатся своими космами, монистами, косами, кисточками и амулетами. Всюду изобилие сеточек для лиц, чтобы скрывать то, что видно глазу, и сети для рук, скрывать то, чем там заняты руки. Барабанщики меняют ритм, и меняется вся процессия; бининун, распаляясь, пускается в разгул. Через пол-луны женщин будут пороть плетьми как раз за то, что они позволяют себе сегодня, а мужчин остерегать, чтобы они не поддавались искушению. Вместе с О’го мы настигаем Следопыта, но тут же и теряем его в наплыве гуляющих. Я знаю, куда он направляется, и сейчас тому самое время. Он идет в дом Фумангуру, а утром скажет, что это он, и только он выяснил, куда направлялся мальчик и где он появится в следующий раз. А еще расскажет, как погиб дом Фумангуру, будто бы он обнаружил это первым.

К утру исчезают Леопард и лучник. Следопыт и О’го возвращаются вечером. О’го, в существенно лучшем расположении, чем когда-либо, наваливается на трапезу такую обильную, которую я за хозяином и не припомню. Общение с Бунши скудеет с каждым днем, а сама она так и не всплывает. Видимо, она исходит из соображений, что если идти готов тот единственный человек, на которого у нее вся ставка, то на остальных можно себя и не транжирить. В мыслях об этом выходе я провожу бо€льшую часть дня, хотя всего пять дней назад собиралась уйти. У Бунши есть свои причины не выкладывать этим людям, кого и зачем они ищут.