И люди.

Люди плачут.

Люди кричат.

Люди затихли.

Не успокоившись, не умолкнув, не перешептываясь, а просто вмиг остолбенев. Огонь до них еще дойдет, это понятно, но ближнее от меня лицо смотрит мимо пламени, мимо всего, даже мимо себя самого. Он и все, кто рядом, не только тихи, но и недвижны. Застыли. Пот заливает глаза, но они не моргают; каждый мужчина, женщина и ребенок на улице стоят как вкопанные, пока все их головы дружно не поворачиваются в одном направлении. Именно головы – ни одной другой конечности, даже пальца. В эту секунду с расстояния двух улиц доносится истошный женский крик, и все бросаются сломя голову как на настоящем пожаре; все поголовно, и стар и млад, обращаются в паническое бегство. Толпа сбивает с ног и топчет тех, кто не может поспевать.

Никто ничего не произносит и не производит, кроме натужного сопения на бегу. Все устремляются в ту улочку, где я вижу Следопыта в тот самый момент, как он локтем в лицо сшибает бросившуюся на него женщину, а еще один, по виду магистрат или префект[50], отгоняет людей плоской стороной своего меча. Какая-то мать отбрасывает ребенка и кидается на Следопыта, а другой мальчуган запрыгивает ему на спину. Префект его оттаскивает. Толпа гудящим роем окружает их – тех, что силятся не допустить кровопролития, чем явно идут вразрез с намерением толпы, у которой нет никаких мыслей. У кого же они есть и кто здесь исподтишка заправляет, я догадываюсь не сразу, а перед тем, как он исчезает за углом на другом конце проулка. Мелькнувшую голову выдает шапка коротких огненно-рыжих волос, а еще клипсы и черный плащ с алым подкладом. Плащ, что развевается, несмотря на сухость и безветрие.

Аеси. Здесь, в Конгоре.

Значит, он следует за нами, один или с отрядом. Стало быть, он неотступно шел за нами от Малакала и знает о нашем составе, потому что никакой иной причины нападать на Следопыта у него нет. А это означает, что кто-то на него шпионит. Я так долго в составе этой дурацкой миссии, что, вместо того чтобы его выслеживать, прогнала мысль, что он будет выслеживать нас. Своих прежних возможностей он уже во многом лишен: не может летать, не может невзначай исчезнуть или унестись по своему желанию. Пустившись за ним по следу, я смогу его найти, и я одна из немногих – может быть, единственная, – кто с ним когда-то уже расправлялся; сумею и сейчас. Но он убьет кого-то из них. Я их не знаю, и мне, в общем-то, нет до этого дела. Он всё равно обречет кого-то на смерть, и кто-то из этих людей проснется завтра без сестры, брата, ребенка или просто без конечности; но даже рука здесь – жертва непомерно большая.