Омороро. В пяти улицах от святилища высотой в сотню человек, которое народ именует Стоячим хером. Город, где я, помнится, забыла про себя всё. Чего женщина Ньимним не говорила мне вплоть до ухода, так это что я могу изменять выражение своего лица. И не только: одной лишь ладонью я могу разгладить себе морщины или увеличить себе грудь, приплюснуть нос или сделать более толстыми губы. Мне не особо-то важно: формы есть формы, и хотя все они мои, ни одна из них не является мной.

Я смотрю вниз, вижу у себя пять пальцев, и мне этого достаточно. Это место даже не таверна и не опиумный притон, а чайная. Этот мужчина не ищет себе другую жену, полюбовницу или наложницу, а даже если и да, то чайная – не самое подходящее место, куда за этим ходить. Выправка у него не воинская, но он одет для войны, со своим щитом, внемля призыву своего Короля, что каждый мужчина должен быть наготове. Я рассказываю ему, что родом из племен саванны, а северный язык знаю плоховато.

Мой муж отправился на запад, подыскать льва, которого можно убить в доказательство, что он может считать себя ровней другим мужчинам, хотя убийство льва в Омороро карается законом. В чулане – комнатой это едва ли назовешь – он хватает меня и швыряет на кровать, потому что думает таким образом мной овладеть. Мне он обещает слизать с меня глину моей саванны. Я задираю юбку, и он говорит:

– Хвала богам, я уж думал, что на меня пахнет копной из буша.

А я говорю:

– И вправду хвала: я ожидала петушка размером с рыбку. Запихнешь и будешь мне рассказывать, как оно, – говорю я ему, и вот он всё говорит и говорит, что собирался, собирается и будет со мной проделывать.

Он рассказывает вещи, которые меня, старую, повергают ну просто в смех. Но поскольку я сказалась помоложе, я хихикаю. Утомившись слушать, я взбираюсь сверху и вставляю его в себя. Он всё еще разговаривает, когда я протягиваю руку себе за спину и сжимаю ему муде, встряхивая.

– Жахай так, будто никогда меня больше не встретишь, – велю я, но не жду, а начинаю наяривать сама, можно сказать, тараню яростно, напористо. Так, что не у меня, а у него ноги задираются кверху. Он начинает, задыхаясь, лопотать:

– О… погоди… я…

Как будто из него можно взбить больше, чем он может выдать.

Я чуть не называю его слабаком, хотя свое дело он так или иначе делает. Властно обжимая ему штырь, я довожу его до извержения, в котором он содрогается словно от удара молнии. Славный малый, он уверяет, что не потеряет твердость, пока не изойду и я. Я тоже по этому истосковалась, но это и действует на нервы, ведь сколько бы людей ни утверждало о вершине блаженства, однако извергаясь, ты все равно расходуешься, становясь излишне обнаженной, беззащитной, истощенной. Он всё еще подо мной, когда я, подняв глаза, вижу на тыльной части оставленного в углу щита какую-то черную оболочку. Похожа на Бунши из обожженного дерева, которая собирается у него отсосать.