Наверное, он и правда любил сына, только любовь была слепой и предпочитала не замечать инаковость ребенка. Алексей Георгиевич решил убедиться, что она еще и глухая, и сказал:

– Хватит делать вид, что Гор не имеет потусторонних сил. Он сын своей матери и, как мать, чувствует иной мир!

– Нет! Нет! Нет! Он – мой сын. Мой – не твой. Мой, и я решаю: с кем он пойдет, а с кем нет. Восемь лет назад я вырвал его из лап жены, сестер. И я не отдам сына никому – ни тебе, ни Ведьме, ни язычником! – кричал Максим.

Его всего трясло. Он сжимал пистолет до побеления. Он мог спустить курок просто неловким движением пальца, даже не желая этого.

– Десять лет назад ты отдал ее язычникам? – вдруг спросил Алексей Георгиевич.

Он не назвал свою любовь по имени, но Максим и так понял, что речь идет о его жене. Он выпрямил свою скрючившуюся спину, встал во весь рост и ответил:

– Не надо делать вид, будто ты не знаешь, что произошло в ту ночь! Язычники обещали отправить Волчицу в Бездну, из которой та вылезла. Быть может, в этот раз у них получится покончить с Ведьмой. А если не получится, то, надеюсь, твоя рука не дрогнет, как не дрогнула моя.

Значит, не язычники – Максим убил жену и ранил старшую дочь. Волчица с детьми отбились от сектантов, но появление отца не дало случиться хеппи-энду. Муж убил жену на глазах своих детей, но не справился с Селеной. Ведьма сама чуть не убила отца, но тот смог убежать, поэтому с тех пор дочь ненавидит отца, а отец боится дочери.

Я посмотрел на Алексея Георгиевича. Его застывший взгляд проходил сквозь пустоту бывшего друга. Ни одна мышца не дрогнула на лице начальника службы безопасности. Его дыхание стало спокойным, а сжатые кулаки распались на отдельные пальцы. Столько лет он догадывался, но боялся узнать наверняка, а когда узнал, то оказалось, что правда приносит облегчение. Он спросил:

– Я хочу знать только одно: скажи, за что?

Максим зашатал головой, приговаривая:

– Я столько раз говорил… повторял тебе, а ты меня не слышишь. Ты совсем не слушаешь меня. Я спасал своего сына. Понимаешь? Спасал своего сына! Неужели это так сложно понять, что дети не должны играть с мертвой собакой, которую ты похоронил с ними вчера! Что их не должны брать на руки мертвые женщины с костлявыми руками! Что они не должны строить домики из кубиков с собственной тенью! Почему ты этого не понимаешь?

– Ты ведь мог просто взять его с собой? – прошептал Алексей Георгиевич.

– Не мог. Не мог! Она забирала его каждый раз. Мы засыпали ночью в одной комнате, а утром он пропадал. За ним приходили жуткие тени и проносили его сквозь зеркала, чтобы отнести матери. Его хватала стая ворон, они цеплялись за детскую кожу своими острыми когтями и уносили через небо к ней. Она не отдавала его. Она тащила его в Ад так же, как утащила до этого своих дочерей!