— Возвращалась она поздно ночью.

— А что лично ты предпринял, чтобы прекратить эти поздние прогулки?

— Сказал Надежде, — еле ворочая языком, пролепетал Давид.

— Причем тут Надежда, товарищ Блумберг? Она тоже поздно возвращалась?

— Она заместитель комсорга. Вот я и подумал.

— О товарище Погребняк разговор особый. Антисоветскую агитацию Репринцева не вела?

— Нет.

— Ой-ли? А ее восхищение природой?.. Буржуазной природой! А платья, купленные в буржуйских магазинах? Советский человек такие вещи носить не станет. Он думает о том, чтобы быть чистым, опрятным, а не выделяться из толпы разной мишурой. А как отнестись к тому, что при виде церкви она перекрестилась?

— Ужас! — простонал Октябристов.

— Именно перекрестилась! Разве такое не должно было тебя убедить, товарищ Блумберг, что она не наша? Или ты с ней заодно? Может, тоже крестишься?

— Нет! — заорал Давид. — Я иудей.

— Кто? — грозно нахмурил брови председательствующий.

— Атеист я, атеист, — он почувствовал, как от страха намочил штаны. Однако председательствующий был неумолим:

— Что станем делать с этаким комсомольцем?

Страх доводил Давида до умопомрачения. Он боялся всего на свете: от решения собрания до своих мокрых штанов — неужели заметят?

— Исключить его! — пробасил голос из зала.

— Поставить на вид, — послышалось с другой стороны. Зал разделился, однако споры с двух сторон как-то быстро прекратились. Теперь волна шума выносила на поверхность только одно слово: «Исключить!»

— Понятно. Кто за исключение?

Поднялся лес рук, все комсомольцы голосовали «за». Не было даже воздержавшихся, не говоря уже о тех, кто бы выступил против. Председательствующий повернул к Давиду суровое лицо и сухо бросил:

— Наша организация действует на правах райкома. Так что вы исключены, товарищ Блумберг.