Давид охнул, теперь он не только обмочился, но и сотворил что похуже. Собравшиеся на сцене зажали носы и приказали ему поскорее убираться.
Пришла очередь Рустама. В отличие от своего товарища он вышел в национальной одежде — папахе и бурке.
— Ну-с, товарищ Калоев, что вы можете сказать по поводу Валентины Репринцевой?
— Зарезал бы ее, как собаку! — и Рустам действительно потянулся к ножнам.
Зал ахнул, но зря. Во-первых, жертва находилась вне достигаемости, во-вторых, никакого кинжала в ножнах не было, одна бутафория.
— По существу, Рустам, по существу.
— Я по существу! Была бы возможность, отправил бы ее высоко в горы пасти стадо овец. Она бы дурь из башки выбросила.
— Разве пасти овец в советской стране наказание? — ехидно спросил Октябристов. — Это честь! Дело настоящего джигита.
— Я бы отправил ее так высоко, куда ни один джигит не поднимался. Пусть поскачет по камням, поползает по крутым склонам.
— Хорошо, Рустам, хорошо, — перебил председательствующий. — А как она вела себя в Старом Осколе?
— Как собака вела. Поздно домой приходила.
— И ты смолчал?
— Был бы кинжал — зарезал.
— И чего же не зарезал? — ехидно спросил Октябристов.
— Кинжал отобрали на границе.
Благородное негодование Рустама явно расположило к нему зал. На первое время жителю гор решили «поставить на вид». Пришла очередь Надежды Погребняк.
Надежда хорошо запомнила свой первый допрос в НКВД, следователь — невысокий рыжеватый крепыш, долго стучал костяшками пальцев по столу, от постоянной дроби делалось невыносимо тяжко и невыносимо страшно. Потом он перестал стучать и резко поинтересовался, почему в самый ответственный момент Надежда проболталась?
Что она могла ответить? Что пожалела подругу? На следователя аргумент не произвел должного смягчающего действия. Он назвал поступок комсомолки Погребняк предательством родины.
— Только не это! — закричала Надежда.
И тогда он ударил ее. Бил долго, профессионально — без синяков. Сапогом вбивал ей в голову непреложную истину: как важно любить собственную страну и быть ей за все благодарным.