Затем ее отправили в больницу. Врач сказал: ничего страшного, поправится. Один маленький пустячок: ребенка она иметь не сможет.

И опять тот же следователь вызвал ее, потребовал, чтобы она выступила с покаянной речью на собрании университета. А ночью ее посетила Красная Стерва, она хохотала: «Я ведь тебя предупреждала!»

И вот теперь она выходит перед бушующей толпой марионеток, жаждущих от нее раскаянья. Надежда знает, если этого раскаяния не последует, расправятся с ее родителями. Это ей пообещали.

«Они не посмеют! Причем мои родители?»

Она вспомнила рассказ своей родственницы, как во время коллективизации один сосед не захотел вступать в колхоз. У него было двенадцать детей и всего одна корова. Он боялся, что корову в колхоз отберут и ораву свою кормить будет нечем. На следующий день пришли его раскулачивать. Хозяина арестовали, дом разломали, а детям — мал мала меньше сказали, чтобы уходили. Куда? Страна велика, дорог много. Дело было зимой, так что почти все ребятишки перемерли.

Они посмеют!

А что будет после того, как Надежда публично покается? Тот же арест самой Нади, ее родителей и сестер? Скорее всего.

Возникло непреодолимое желание здесь, на месте публичной казни послать их всех куда подальше. «Валька, какая же ты молодец!»

Негодующий, зудящий зал. Сейчас она им все скажет! И пусть ее голос останется одиноким, осмеянным, осуждаемым.

Но когда председательствующий грозно посмотрел на Погребняк, что-то перевернулось в ее душе. Она разрыдалась, готова была рвать на себе волосы, клясть себя и свой поступок сверх всякой меры. Потом упала на колени, вымаливая прощение. Она надеялась.

Зал бушевал! На нее сыпались оскорбления, все требовали самой суровой расправы с отщепенкой. Более других усердствовали председательствующий, которого самого арестуют через месяц за правый уклон и Владилен Октябристов — за ним придут через три месяца, предъявят обвинение: дискредитация имени вождя.

Когда Надежда вышла из института, ее поджидал черный воронок. Знакомый рыжий следователь-садист услужливо распахнул дверцу:

— Прошу, сударыня!

Если майский Старый Оскол встретил Валентину невиданной жарой, то июньский — прохладой и проливным дождем. Машина подъехала к дому начальника полиции; Анатолий Михайлович сказал:

— Итак, господин Горчаков, то, что Валентина остановится у меня, — наш с вами большой секрет.

— Понимаю.

— Конечно, вам хотелось бы поскорее увидеть ее рядом с собой, однако безопасность девушки важнее.

— Согласен.

— Зачем вы рассказали Черкасовой, что приезжаете вместе с ней?

— Просто не подумал. Не считаете же вы, что Алевтина каким-то образом связана с убийцей? Даже если по дури восхитилась им.