— Уж я постараюсь, — скромно добавил Ильдерим.

— Ты еще не достиг престола халифата, — одернула я его, и тут в одном из углов раздался короткий странный вскрик и послышалась подозрительная возня.

Мы одновременно обернулись, хватаясь за сабли, ибо здесь, во дворце повелителя правоверных, можно было ждать любой мерзости.

В том углу, где должен был находиться попугай творилось несусветное. Там стоял человек, на котором была надета клетка из разноцветных прутьев, и она трещала, и прутья выскакивали из гнезд, а он выпутывался из этого хитросплетения, и дергался, и бормотал нечто невразумительное.

— Ради Аллаха, что это с тобой происходит, о попугай?! — обратился к нему Ильдерим.

— Меж бедер твоих вселился шайтан! — поклонившись, отвечал ему тот человек. Ильдерим замахал на него обеими руками.

— Да это же всего навсего заколдованный! — поняв, в чем дело, воскликнула я. — Оказывается, у нас была власть отпустить его на свободу! Только откуда он взялся, такой диковинный?

Он действительно выглядел, как чужестранец из очень дальних краев. На голове у него была круглая, словно блюдо, шапка, которая держалась на самой макушке и была привязана шнурочками, по спине спускалась толстая черная коса, глаза были раскосые, а в ушах были какие-то нелепые закладки, с них свисали ленточки, а на лентах были самоцветы. Меч на его поясе тоже поражал своим причудливым видом. Но все же уродом этого заколдованного я бы не назвала.

— Во имя Аллаха можешь ты нам сказать что-нибудь по-человечески? — обратился к нему Ильдерим.

Тот ответил целой длинной и щебечущей песней на неизвестном языке, причем кланялся самым потешным образом. А потом он повернулся ко мне и запел снова, прижав руку к сердцу, и я, не понимая ни слова, догадалась, что речь на сей раз идет о моих прекрасных глазах, и агатовых ресницах, и шее, и бровях, и прочих достоинствах. И я увидела, что этот заколдованный молод, и статен, и во взгляде его — пламя любовной страсти.

— Уж лучше бы тебе оставаться попугаем! — с досадой сказал Ильдерим. — Тогда тебя хоть можно было понять!

— Я прекрасно все поняла, — возразила я. — Он благодарит нас за освобождение и восхищается моей красотой. Для этого не нужен толмач, о Ильдерим!

— Даже лучшая из женщин будет в каждом слове слышать восхищение своей красотой… — пробурчал Ильдерим. — О Аллах, все они неисправимы! И виновата твоя привычка ходить с открытым лицом! Вот уже и заколдованные объясняются тебе в любви! Недостает только джиннии Азизы и того косматого ифрита, который беседовал с попугаем!

Я оставила эти слова без внимания, чтобы они повисли в тишине и пустоте. Мало приятного, когда последнее слово остается за тобой лишь из-за пренебрежения собеседника. Ильдерим откровенно и неприкрыто ревновал. В сущности, я не возражала против ревности, мне даже нравилась его ревность, но пусть бы он лучше сочинял о ней стихи, которые так ему удаются, а не говорил глупостей.