И Ильдерим начал молиться.

Он сорвал с себя пояс вместе с саблей, чернильницей и кошельком, скинул кафтан и фарджию, устроил из них нечто вроде молитвенного коврика и рухнул на колени. Не знаю, заклинал ли кто когда Аллаха с таким бешенством и такой настойчивостью — разве что ифрит, запертый в запечатанном кувшине! И забота Аллаха вполне соответствовала бурной молитве Ильдерима.

Мимо его головы пролетел дротик, вонзился между двух невольниц и пригвоздил к убогому ложу одежду Зумруд.

— К оружию! — крикнула я, как кричала воинам в час набега и ночного боя, а затем выхватила из ножен саблю и кинулась к той самой заросшей двери, откуда вылетел дротик. Но Ильдерим, не вставая с колен, все же опередил меня. Он схватил камень с пола и могучей рукой запустил его во мрак, прямо в открытую дверь. И этот камень успел вовремя — второй дротик, вылетевший оттуда, в самом начале полета был сбит с верного пути и только снес тюрбан с головы малыша Ахмеда.

Ильдерим метнул еще один камень и вскочил на ноги. А пока он кидал эти камни, я уже добралась до двери, и Ахмед с факелом — за мной следом. И третий дротик остался в руках своего обладателя, ибо я ворвалась в дверь, рубя саблей направо и налево, ничего не видя перед собой — и из-за темноты, и от ярости. На шестом или седьмом ударе я споткнулась о мягкое и покатилась в обнимку с кем-то. Ахмед перепрыгнул через меня, тыча факелом вперед, в чье-то лицо, и я услышала вой обожженного. А в двери уже появился Ильдерим с дротиком и запустил его наугад вглубь коридора, и кто-то там закричал предсмертным криком.

А затем мы услышали топот убегающих ног.

Когда мы вернулись в подземелье, таща за собой бездыханное, но явно живое и невредимое тело, и осветили это тело факелом, я поняла, что молитва Ильдерима дошла до слуха Аллаха и милость его к нам безгранична. Ибо это был хромой визирь аш-Шаббан, и он, к счастью, лишь потерял сознание.

Под причитания женщин, шуточки Ахмед, дикие крики попугая и стоны Зумруд мы стали приводить его в чувство. И я потребовала у невольниц какого-нибудь снадобья, а Ильдерим твердо сказал, что двух оплеух вполне хватит. И он оказался прав.

Хромой визирь, плешивый урод, хуже пятнистой змеи, со стонами возвращался в суетный мир. Он кряхтел, охал и чуть ли не скрипел, как прогнившее дерево. Уж не знаю, камень ли в него попал, или он, спасаясь от камней, налетел лбом на стену, но только за голову он схватился так, будто эта голова уже раскололась, и лишь руками можно удержать вместе разваливающиеся куски.

— Да покарает тебя Аллах, о несчастный! — обратился к нему Ильдерим. — Ты что же, думал, о глупец и сын глупца, что можешь со всем своим воинством помешать купцу, занятому выгодной сделкой? Ты хотел войти в гарем потайным ходом и убить Зумруд, от спасения которой зависит моя прибыль? Но Аллах не допустил такого безобразия, и более того — ты нам сейчас поможешь спасти ребенка. Отвечай немедленно, о гиена, как ты вошел в подземелье! Где этот вход? Сколько ты сделал поворотов? И не испытывай долготерпение Аллах!