Пустые дни наполняли счастливые и мучительные воспоминания о Чимбике.

Счастливые потому, что сержант был первым после сестры существом, поставившим её интересы выше собственных.

Первым, кто её отпустил. Первым, кто по-настоящему любил её и ничего не требовал взамен.

А мучительными они были по той простой причине, что Чимбика больше не было в живых.

Бокал опустел, и Эйнджела потянулась за бутылкой. Из горлышка скатилось лишь несколько жалких капель, и девушка поставила опустевшую тару в длинный ряд таких же. Рассеянно подумав, что надо как-нибудь их выбросить, она вынула из практически опустевшего ящика новую бутылку и откупорила её.

Красное вино полилось в бокал, оживляя в памяти дурные воспоминания. Рука дрогнула, и вино пролилось на руку, столик, забрызгало ковёр. На миг показалось, что зажившая рана на запястье открылась и снова кровоточит. Девушка поднесла руку к лицу и принюхалась. Вино, просто вино.

Какое-то время Эйнджела молча пила, разглядывая потолок. Так себе зрелище, но получше многих в её жизни. Экран коммуникатора тускло засветился уведомлением о входящем звонке. Идиллиец-доктор, что занимался ею в госпитале, снова пытался поговорить. Наверное, он искренне беспокоился за неё.

Палец Эйнджелы коснулся сенсора. Счётчик непринятых звонков увеличился, дойдя до семнадцати. Подумав, девушка просто вырубила коммуникатор. Если что, Ри знает, где её искать.

Свитари тоже пыталась вразумить сестру, но особых успехов не достигла. В конце концов она заявила, что даёт сестре три дня, чтобы в одиночестве топить горе в бутылке, а потом примет меры.

Шёл второй день.

Свесив руку с кресла, Эйнджела нащупала гриф завеля и потянула тот вверх. Инструмент она купила уже на Идиллии, и теперь его тоскливое звучание резонировало с её настроением. Перебирая струны, Эйнджела подумала, что хочет, чтобы её похоронили в плодородной земле и посадили на могилу дерево зинда. А когда то вырастет — мастер создаст из него завель. Может, тогда она сумеет рассказать всё то, что сейчас спрятано глубоко в душе?

Мысли самым грубым образом прервал звонок в дверь. Кто-то очень настойчивый терзал сенсор интеркома, явно не понимая молчаливого намёка идти нахрен. Наконец звонок замолчал. Когда Эйнджела уже решила, что её оставили в покое, замок пискнул и дверь распахнулась, впуская майора Хоара. Эмпат успела заметить консьержа, удаляющегося по коридору.

Понятно. Майор воспользовался служебными полномочиями, абсолютно наплевав на желания самой Эйнджелы. Как и все остальные.

— Я в отпуске! — безо всякого дружелюбия заявила хозяйка номера.