— Наверное, все так о себе думают, — ответил он и неожиданно легко подхватил на руки, как ничего не весящего котенка, и понес к дому. — Ведь у нас нет возможности оказаться на чужом месте и сравнить. Восприятие наше очень субъективно, а собственные обстоятельства и страдания кажутся намного значительней, чем у окружающих.

— Это что, минутка философии в твоем исполнении? — ляпнула я и тут же почувствовала стыд, увидев, как вспыхнули красные пятна на скулах Александра, выдавая его смущение. Очень захотелось двинуть себя так, чтобы прикусить ядовитый язык.

— Прошу прощения, госпожа Крамер, — пробормотал Александр и прибавил шагу.

— Нет уж. Это ты меня извини. Я просто вечно говорю, не подумавши. Я не хотела тебя обидеть, сказать, что считаю ограниченным… и все такое, — пробурчала себе под нос. Ага, в извинениях я ас!

— Я знаю, — едва заметно улыбнулся охранник. — Вы не злая, просто… эмоциональная.

— Как тактично с твоей стороны, — фыркнула себе под нос, и буквально в следующее мгновение нас атаковали.

Само собой, присутствие угрозы первым делом ощутила не я и даже не тренированный Александр. Он слишком сконцентрировался на транспортировке меня, за что и поплатился. Мой отважный кроха среагировал так стремительно, жестко окружив меня сплошным огненным коконом, что я и понять ничего не успела. Вот только Александр несет меня к дому, и тут же я ощутимо прикладываюсь об песок задницей, а охранник катается рядом, сбивая с себя пламя. Едва мелькнула молниеносная мысль о том, что же за угроза привела моего ребенка из состояния покоя сразу в боевое настроение и как мне жаль, что Александр попал под раздачу, как увидела бегущую от дома с криком Амалию: волосы растрепаны и платье изодрано, будто она прорывалась с боем. Буквально по пятам ее преследовали двое крупных мужчин, окруженных призрачным ореолом паразитов. Вот ведь как все вовремя и к месту!

— Яна, беги! — донесло до меня ее крик, и я судорожно оглянулась сквозь огненную завесу, но бежать было, собственно, некуда.

Десятки мужчин с присосавшимися пиявками появились как из воздуха и медленно приближались, отрезая все возможные пути. Один вид их усиливал и так убийственный жар внутри и снаружи меня. Мой маленький защитник уверенно сдвигал в сторону мамин контроль, желая выйти поиграть. Его эмоции были сродни нарастающему голодному возбуждению азарта. Вот только он еще не понимал, что игра в таком положении станет для нас обоих последней. Черт, их много, слишком много, чтобы рассчитывать на молниеносную победу! Я, к сожалению, не могу себе позволить повторение подвигов камикадзе. Подпустить их ближе и спалить одним махом не вариант. Рамзина нет, охрана, очевидно, обезврежена, а кто сказал, что те, кого я вижу, это все? Если и останутся у меня крохи сил после эффектного фаер-шоу, в чем при количестве мишеней сомневаюсь, то кто прикроет меня на момент восстановления, пока буду почти в коме? Амалия сама в полной заднице, да и не боец она. Нужно срочно тормозить безбашенную малявку и придумывать другой способ обороны, не имеющий ничего общего с самоубийством. Но, не прислушиваясь ни к одному из доводов разума, сила малыша разворачивалась внутри, словно разминающая мускулы чудовищная рептилия. Она хищно и жадно облизывалась, видя перед собой только мишени и жертвы, совершенно не желая осознавать убийственных последствий для себя. Для нас. Она жаждала охоты, и мои слабые потуги обуздать убеждением ни к чему не приводили, словно утратив полностью способность общаться на одном языке. Мой добрый, кроткий, нежно любящий малыш в единое мгновение утратил всю человечность и обратился в ужасающую стихию, жесточайшую и неумолимую, сейчас даже не способную понять, что она в состоянии уничтожить даже собственный исток. Паника пришла, ослепляя, и тут же отхлынула. Для нее сейчас не самый подходящий момент! Непонятно откуда пришло знание, что время — это то единственное, что спасет нас с малышом. Я обвела почти отстраненно спокойным взглядом и противников, и несущуюся ко мне Амалию, и жутко обожженного Александра, который, несмотря на повреждения, пытался подползти, вместо того чтобы убраться подальше. Неужели в нем инстинкт самосохранения не побеждает чувство долга? Ведь только слепец не увидит, что за кошмар сейчас мы с малышом собой представляем.