Брат, о диво, молчал. Сидел, сопел, и молчал. И молчание это пугало Кенку даже сильнее гнева.

И наконец, герцога прорвало. Он орал, матерился так грязно, что это коробило даже Кенку, швырялся в брата посудой, обзывал его самыми погаными и грязными словами, которые только можно было придумать, колотил по столу кулаком, и был так страшен в гневе, что слуги, сунувшиеся было на шум битой посуды, сбежали, едва увидев перекошенную жирную физиономию. Кенка безропотно стерпел и осколки стекла, и мат, и оскорбления, и лившиеся по лицу струйки крови и соусов вперемешку с вином, и студень за пазухой. Когда герцог притих, тяжело дыша и сжимая и разжимая огромные кулаки, Кенка вдруг скривился весь и заплакал, пробормотав:

– Я ведь любил его… – И герцог заорал:

– Заткни е»»ло, пидорас «»чий, чтобы я не слышал больше про любовь твою позорную, ни слова, или убью говнюка! Бешеному Зубру про любовь свою расскажи, что еще он тебе на это скажет!Ты сына его хотел растлить! Ты хоть понимаешь, идиот ты позорный, на чью жопу ты позарился?! На «»й свой графскую корону надень, он заместо башки у тебя! – Походил еще по комнате, тяжело дыша и матерясь про себя.

– Пиши, немедленно, письмо Анвалонцу, про то, как сын его выпил лишнего и со стены сорвался. Кайся, что не уберег, умоляй о прощении, что хочешь, пиши, кроме правды. Тот в ярости будет все равно, но все лучше правды. Хуже того, что ты сделал, Дристун позорный, ни один враг мне сделать не мог! Дал же Господь мне вместо нормального брата пидора гнойного! Сидеть! – Рявкнул, заметив, что Кенка приподнимается.

– Потом поедешь в Фьесангервен.

– Зачем?..

– К сыну! У тебя теперь есть сын, а у меня племянник. Любимый!

Для пира в ратуше Гарет извлек из сундука совершенно новый, ни разу не надеванный камзол из рытого бархата, королевского пурпурного цвета, очень темного оттенка, с черной и золотой отделкой. Сквозь прорези широких рукавов сверкали белизной рукава тонкой льняной сорочки, помимо роскошной рыцарской цепи с орденами на шею, Гарет вдел в ухо серьгу с синим топазом и унизал пальцы перстнями. Попутно он присматривал за братом, то и дело внося свои коррективы в его внешний вид.

– Твоя бы воля, – сокрушался он, – и ты опять замаскируешься под мышь. Ты идешь знакомиться со своими подданными! Они будут каждую деталь твоей одежды рассматривать и оценивать, не смей нас позорить! Ну, что ты опять на себя надеваешь! Неужели не видишь, что они совершенно здесь не нужны?! – Он забрал у брата перчатки для верховой езды. – Ты бы ещё латы надел!

– У меня страшные руки. – Насупился Гэбриэл. – И все на них пялятся.