А фохт Гармбурга, кстати, дворянин, из почтенной норвежской семьи, знакомил их с новыми и новыми людьми, часть из которых быстро образовала кружок избранных вокруг братьев, и завязался самый, что ни на есть, добродушный и даже дружеский трёп. Говорили о лошадях, оружии, о том, как один из них прошлой осенью завалил оленя с рогами – вот ей-Богу, провалиться мне на этом месте, от сих до сих! – а другой клялся, что видал «вот такенного волчару», и гнал его по подлеску аж три мили, но тот схитрил и ушёл через овраг, но его сквайры видели следы и соврать не дадут. Остальные аж изнывали от нетерпения рассказать собственную историю, перебивали друг друга, но как только заговаривал Гарет, все примолкали и преданно и лицемерно смотрели ему в рот. Гэбриэл не говорил – стеснялся, да и говорить ему было особо нечего, но в целом в обществе мужчин ему всегда было легче и приятнее, чем в обществе женщин, да и запах мужского пота, кожи и дыма его раздражал всё-таки не так сильно, как женские запахи, смешанные со сладкими духами.

Большинство женщин, собравшихся здесь, на взгляд обычного человека, показались бы как минимум миловидными; но Гэбриэл обладал редким даром видеть истинное лицо человека. Он видел все недостатки мастерски подкрашенных и великолепно одетых женщин, и не находил по-настоящему красивых, кроме брюнетки, француженки, супруги фохта, и тоненькой зеленоглазой кватронки, молоденькой, дурно одетой, бледной, которая, словно тень, сидела в сторонке, рядом с так же дурно одетым мужчиной, высоким, худым, с испитым лицом, неприятно напомнившим Гэбриэлу Доктора. Этого мужчину братьям представили, как лесничего Кадогена Дитишема, а девушку – как его племянницу, Ингрид Руни. Обсуждая с братом женщин и девушек, Гэбриэл не скрывал своего отношения.

– Не согласен. – Засомневался Гарет. – Вот эта, например, светленькая, в зелёном – очень даже ничего.

– Не ведись на её платье и причёску. – Возразил Гэбриэл. – У неё плоская жопа, ноги наверняка короткие, а может, и кривые – посмотри, где талия, – и сиськи низко, и в стороны торчат, как у козы. Про рожу я вообще молчу, хоть и кажется, что ничего, но это просто свет такой и прическа удачная, а при дневном свете ты от этой страшилы сам побежишь. С криками о помощи.

– Х-мм… – Гарет критично осмотрел зардевшуюся под его взглядом девушку. – А ты прав… Ну, и взгляд у тебя! Прямо глаз – алмаз. А про ту что скажешь?.. – И они принялись обсуждать всех присутствующих дам, благо, торжественная часть закончилась, и они приступили к ужину. С ними сидели Фридрих, отправившийся с братьями в Междуречье, как он сам сказал, «проветриться и нюхнуть крови», граф Снейкбургский, молодой еще человек лет двадцати шести, откликавшийся на имя Вальтер, фохт, епископ Гармбургский, глава гильдии кожевников и жёны фохта и главы гильдии. Братья переговаривались вполголоса, и слышал их только Фридрих, который с интересом приглядывался к тем, кого они обсуждали, и вскоре признался, что и сам совершенно иными глазами взглянул на женщин.