Я оглянулась на Элу с Коссалом, потом на Троих. Они не шевельнулись. Видно, не спешили начинать охоту – если это была охота. С другой стороны, нам некуда было уйти. Побежим – и умрем на бегу. Они держались с ленивым спокойствием хищников, знающих, что жертве никуда не деться.

Явление неббарим что-то порвало во мне, сломало какое-то понятие или верование, о котором я и не подозревала, пока оно не разбилось вдребезги. Их не могло быть, они не могли стоять перед нами, но вот стояли и собирались нас прикончить, как уже прикончили тысячи или десятки тысяч людей.

Нет, это кое-что меняло, и перемена касалась не только нашей неизбежной гибели. Не знаю как, но в ту минуту перевернулся весь мир. Вглядываясь в их немыслимое совершенство, я знала, что ничего не понимаю, что мои глубочайшие, сердечные убеждения были ошибочны. Они пришли развоплотить нас – это было мне ясно, – но перед тем я хотела увидеть мир, каков он есть, понять его.

Я хотела хоть однажды понять себя.

Пока я разбиралась с этой зародившейся внутри потребностью, Коссал, ни разу еще не отпускавший взгляда созданий после их появления из зарослей, повернулся к Эле. Он поразил меня, улыбнувшись и отвесив ей глубокий, строгий поклон. Это могло показаться смешным – голый старик сгибается вдвое, жарясь на полуденном солнце, – но ему удалось и тогда сохранить изящество и даже элегантность. Так мог бы держаться молодой военный на балу – ослепленный красотой Элы, смиривший свою воинственность ради галантности. Он выпрямился и, не отпуская ее взгляда, указал на Трех:

– Эла Тимарна, жрица Ананшаэля, вторая, величайшая и последняя любовь моей жизни, не откажешься ли составить мне пару в этом танце?

Мой позвоночник прошил озноб. Не от явления Трех, или не только от него. Тут было иное, большее. Вглядываясь в жрицу и жреца, я ощутила в теле дрожь – зарождение новой ноты, которой не знала названия.

Эла с улыбкой шагнула вперед, обняла Коссала за шею плоской стороной своего серпа, подтянула к себе и приникла губами к его губам. На пути к югу я десятки раз видела, как они целуются – невинно клюют губами в затылок, смешливо чмокают в щеку. Здесь было совсем другое. Они надолго замерли – жрец и жрица, закрыв глаза, без объятий (руки заняты оружием), – слившись телами. При этом зрелище что-то во мне шевельнулось, заныло, словно пробудился к жизни какой-то орган, о существовании которого я прежде не подозревала.

Когда они наконец разделились, Эла сверкающими глазами всмотрелась в жреца.

– Любовь моя, – помолчав, сказала она.

– Правда? – вскинул бровь Коссал.