– Пора нам вступить, – буркнул Рук.

Он стоял прямо за моим плечом, так близко, что мог бы поцеловать или воткнуть нож в бок. Но смотрел на сражение.

– Мы вооружены, он нет. Пятеро против одного. Пятеро против троих, если те двое тоже захотят крови.

– Мы не сможем победить, – сказала я, повернувшись к нему.

Он встретил мой взгляд:

– Значит, мы умрем. Все умирают – тебе ли не знать, ты же гребаная Присягнувшая Черепу!

– Я не Присягнувшая, – ответила я, качая головой. – Недотянула.

– Потому что меня не убила?

– Потому что не полюбила тебя.

– Ты сумасшедшая.

Я отвернулась от его укора, от его небывало зеленых глаз, и увидела Чуа. Кровь, стекая из ранки на животе, испачкала ей штаны, запятнала пыль под ногами. Ее лицо кривилось от боли, но она не утратила силу и упрямство. Как-никак эта женщина две недели выживала в дельте без лодки. Пауки пожирали ее изнутри, но она еще не готова была умереть.

Нет, не так. Она готова была умереть, но не пасть. Она твердо держала бронзовое копье. Я не заметила, когда она его подобрала.

– Он прав, – сказала Чуа и сплюнула в пыль кровавую мокроту.

Я уставилась на нее:

– В том, что мы можем их побить?

– Нет, конечно. В том, что все умирают.

Меня окатил горячий, как муссонный ливень, стыд. Вот до чего довело подкосившее мою веру отчаяние – понадобились солдат и рыбачка, чтобы напомнить мне о самой главной истине моего бога! Я собралась с духом и снова повернулась к сражающимся.

Эла отступала. Синн прижал ее к зарослям переплетенных лиан. Такая позиция была еще опаснее, чем выглядела, – почти лишала свободы действий, и, того хуже, стоило нескольким длинным, в палец, шипам вцепиться в ее одежду, Эла бы застряла. Все происходило у меня на глазах, но я им не верила. Невозможно было представить Элу побежденной, мертвой. Даже зная, что за существо ее противник, я не могла такое принять.

Как будет жить дальше мир, в котором не станет ее?

– Пора! – крикнула я, бросившись вперед.