Дальше Сирокко зачитала список из двадцати пяти фамилий, составленный с помощью Конела. Список этот включал в себя наиболее влиятельных лидеров мафии и банд.

Затем она зачитала свое заявление на французском. Потом еще раз, с запинками, на русском. Далее она уступила свое кресло женщине из феминисток, которая зачитала его на китайском. Еще ожидала своей очереди добрая дюжина переводчиков, людей и титанид. Сирокко надеялась достучаться до каждого нового гражданина Беллинзоны.

Когда ей, наконец, удалось сесть в сторонке, чувствовала она себя предельно опустошенной. Сирокко, казалось, бесконечно долго работала над своей речью — и вроде бы никогда не была способна сказать все, как надо. Ей все время чудилось, что должны быть некие звучные декларации. Жизнь, Свобода и, быть может, Погоня за Счастьем. Но после долгих размышлений Сирокко поняла, что нет ничего с заглавной П, во что бы она верила, — «Право». Разве может кто-то из смертных требовать права на жизнь?

Тогда Сирокко опять впала в прагматизм. В тот самый, что верно служил ей всю ее долгую и прагматичную жизнь. «Все будет так и вот так, вы, сосунки безмозглые. Только попробуйте встать у меня на пути — и я вас по стенке размажу».

Даже при мысли о лучших побуждениях во рту у нее появлялась горечь — а в своих побуждениях Сирокко была далеко не уверена.

Жизнь в Беллинзоне никак нельзя было назвать вялой. Повсюду безумствовала смерть — и могла в любой момент тебя подстеречь. Для людей с хорошими связями так было гораздо удобнее и намного спокойнее. Впрочем, никто не знал, когда этот конкретный босс получит по мозгам, и тогда все твои аккуратные приготовления к мягкой посадке окажутся бесполезными. И все же это было лучше, чем находиться в безликой толпе. Для человека толпа Беллинзона оказывалась особым видом ада. Люди не только постоянно находились под угрозой порабощения... еще им просто нечего было делать.

Разумеется, существовала потребность выживания. Она хоть как-то занимала людей. Но ведь это была не работа. Не возделывание собственных полей — или даже полей землевладельца. В большинстве сообществ мужчины повиновались Боссу, Сегуну, Пахану, Капо... короче, каком-нибудь местному мистеру Большой Шишке. Положение женщины было гораздо хуже, если только ее не принимали к себе феминистки. Женское рабство представляло собой беспредел. Ничего похожего на трудовое рабство, которое испытывали мужчины. Нет, еще и древнее сексуальное рабство. Женщин покупали и продавали в десять раз чаще, чем мужчин.

А когда ты становился окончательно бесполезен... так ведь был еще и квартал мясников.