Мушкетёр с хищной улыбкой полез в коробку, в которой загнанный в угол особо умный крыс, задрав ноги, приготовился пинаться. Но вояка не дал ему возможности для сопротивления. Он просто, даже не проникая внутрь, в длинном выпаде проткнул заносчивого профессора насквозь. И так делал раз пять или шесть, а может и больше. Только Дима умер, не успев досчитать, сколько же раз в него острой железкой тыкали…

Пробудился от очередного кошмара в карете Суккубы, злой, взъерошенный и готовый не только пинаться, но и кусаться. Он не задал Джей ни одного вопроса. Она не проронила ни слова. До места рандеву доехали в полном молчании. А о чём было говорить? Красночёлочная даже чёлки своей не ангажировала, выставив напоказ лишь ехидную улыбку и демонстрируя её донельзя обозлённому ученику всю дорогу.

Дима, анализируя ошибки, первым делом припомнил Петра Великого, повелевавшего, что подчинённый пред лицом начальствующим, должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальства. Покорил себя за идиотизм, негигиенично сплюнул на пол ангельского транспортного средства и, не сказав сопровождающей его даме даже до свидания, по-английски покинул красотку, проигрывая в голове дальнейший расклад событий.

На этот раз он не стал разглагольствовать по поводу национал-патриотизма, а наоборот, решил попробовать подавить на жалость, изобразив «лоха педального». Скуля и сетуя, что его обокрали в трактире при въезде в Париж, где снял комнату для ночлега, оставив бедного без гардероба, книг и денег. Осталось только рекомендательное письмо, с которым он не расставался и всегда носил с собой. Даже на тот злополучный завтрак, когда это лиходейство и произошло.

Ришелье, выслушивая его сбивчивую и заискивающе жалкую речь снисходительно улыбался. Похоже, этот выбранный Димой образ ему нравился куда больше.

По дороге во дворец еретик из будущего по просьбе епископа изложил свою легенду от начала до конца. Герцог слушал молча, но не совсем внимательно, рассматривая пасмурную Сену и набережную, всякий раз останавливая взгляд на редких прохожих и цепко их изучая.

Попаданец поймал себя на мысли, что монсеньёр его даже не слушает. Но ему, как и Его Превосходительству, было на это наплевать. Их не интерес друг к другу оказался взаимным. Дима уже нагляделся на эту заносчивую сволочь, а епископ и разглядывать гостя не собирался, относясь к профессору, как к безобидной плесени на сыре.

Прибыв во дворец и без эксцессов покинув ярко-красную карету, Ришелье направился не к центральному входу, где толпился народ, в большей степени яркие, как попугаи, мушкетёры, а пошёл по боковой аллее вдоль дворца. Дима, естественно, посеменил за ним, крутя головой и впитывая в себя незнакомую обстановку. Шагать широко, как это делал патрон, он не мог. Узкое снизу одеяние не позволяло, а задрать его до «беструсового» хозяйства — воспитание не позволяло.