— Влкова, — сказала Маркета Влкова, обнажая прекрасные зубы — ей никогда не было нужды обращаться к стоматологу. — Друзья называют меня Маркетой, и я уверена, — говорила она, обращаясь к пани Люции и с элегантной небрежностью подавая руку для поцелуя ее отцу и мужу, — мы станем друзьями, ведь нас связывают столь дорогие нам обеим существа!

Пани Люция мгновенно поняла, что ошиблась: романтический наряд, цвет волос, удачно скрывающий седину, зубы, явно вставленные где-нибудь за границей, — все это недвусмысленно изобличало стремление пожилой дамы изо всех сил молодиться, обманывая беспощадный возраст. Растроганная своей догадкой, она шагнула к Маркете и, просияв, обняла ее. Она коснулась плоской груди — так эта псевдо-Гарбо, в сущности, ехидство сменилось умилением, старушка. Надо бы стать ее наперсницей, решила она — вот путь к нему.

У Влка отлегло от сердца. Он проник в последний бастион семьи Тахеци, и теперь все решит единоборство мужчины с мужчиной. Уверенный, что Маркета прикроет его с тыла и обезоружит мамашу, он намеревался одолеть папашу.

— Пан профессор, — неожиданно вылез инженер Александр, собиравшийся с духом еще со вчерашнего дня, когда дочь, к его изумлению и радости, вручила ему послание Влка с пригласительным билетом, — я бы позволил себе, — продолжал он, осторожно вытаскивая из старенького чемоданчика для инструментов, который весь вечер стерег, как святыню, пухлый пакет, — вручить вам маленький, но редкостный сувенир в знак благодарности за то, что вы сделали для моей внучки больше, чем иной, — добавил он с презрением, не стараясь скрыть, кого имеет в виду, — родственник. Спасибо вам. Спасибо! Пока недоумевающий Влк разворачивал нарядную упаковку, лихорадочно соображая, как реагировать на такой поворот событий, доктор Тахеци готов был не хуже пророка предсказать, что именно он увидит. Но у него все равно перехватило дыхание, когда после шестнадцатилетнего перерыва он вновь узрел сокровище, за которое пошел бы на любые жертвы. И вот оно вновь ускользает от него, как фата-моргана: изданная Штурцем в Лейпциге "Вольфенбюттельская рукопись", более известная под названием Etymologicum Gudlanum. Его лицо пошло пятнами, а взгляд метнулся к двери. Он едва сдержался, чтобы не вырвать фолиант — который для тестя, да и для Влка в лучшем случае представлял определенную материальную, может быть, даже валютную ценность, а вот ему, ему он был необходим как воздух, как кровь — и удрать со своим трофеем хоть в пустыню, потому что с ним он даже в пустыне не соскучился бы до самой смерти… Но тут он вспомнил, сколько крепких решеток отделяет его от внешнего мира, и понурил голову.