— Ты тоже не изменился, — со значением произнёс Ист.

— А что со мной может случиться? Я как смоляной пень в мокром болоте: ни гнить, ни гореть — никуда не гожусь.

— Смоляной пень в мокром болоте сиднем сидит, а тебя послушать, так ты полмира исходил.

— Я бы тоже сидел сиднем, — с неожиданной горечью выдохнул Торп, — да люди добрые выкорчевали. Снегардский колдун, может, слышали про такого… Я с тех пор на родине не бывал. Даже не знаю, живёт ли кто на моей росчисти или так дом пропадает.

— Никого нет, и дом обвалился. — Ист сам не понял, как вырвались у него эти слова.

— А ты откуда знаешь? — встрепенулся Торп.

Теперь оставалось говорить правду. Пусть не всю, но правду.

— Я ж у тебя на хуторе бывал. Помнишь, кёниг явился корову отнимать? А я при нём мальчиком был, на посылках.

— Постой… — прошептал Торп. — Тому уже, почитай тридцать лет!

— Вот и я говорю, что ты тоже не изменился.

— Вот, значит, как… — Торп потёр лоб намозоленной ладонью. — Доходил до меня слушок, будто снегардский бастард дядюшке уши оторвал. Только говорили, будто тебя давно на свете нет. Золотой волос — не шутка.

— Ошейник — тоже не шутка, а ты, вон, живёшь.

— Сам управился или помог кто?

— Где уж самому. Маленький я тогда был.

— Понятно… — Торп прищурил глаза под кустистыми бровями и спросил вдруг: — А не жалеешь?

— Покуда нет.

— И я покуда… — Торп глубоко вздохнул. — Побегу я, а то командир у нас строгий, не чета тебе, да и парни, поди, запарились там втроём.

— Давай! — попрощался Ист. Он тоже чувствовал, что впереди готовится что-то небывалое, и заторопился поспеть туда, где авангард должен был вот-вот коснуться противника.

* * *

Слово «долина» сродни словам «длань», «ладонь»… Там, где ущелье расширялось в долинку, оно и впрямь было похоже на сложенную горсткой ладошку. Поставил кто-то из всесильных богов себе на ладонь деревушку и любуется на курные избы под дранковыми крышами, мельничку, стоящую на отшибе, на лоскуты зеленеющих пашен. А потом нахмурился с чего-то, и поползли с двух сторон, словно змеи, сошедшиеся в схватке, человеческие реки. Сейчас зазвенит сталь, заржут безвинно убиваемые кони, захрипят люди, приведённые на убой своей волей или волей недобрых обстоятельств. И тогда господь нахмурится того пуще и сожмёт ладонь в кулак…