Вытрезвился Семён лишь на третий день, а о том, куда эти дни делись, так и не узнал. Выпало время из памяти, словно и не было его. Просто Семён вдруг обнаружил, что сидит на корме своего струга, а тот плывёт куда-то. Вокруг знакомые лица, люди, с которыми годовал на море, хотя лодка плывёт по реке.

Голова тяжёлая, как только с похмелья и бывает. Но всё-таки себя осознал, хотя и невнятно, когда казаки успели собраться на лодки, куда плывут, зачем? Солнце играет на речной струе, и от этого больно глазам. Струги поднимаются по течению, держась лугового берега, чтобы не ломиться зря против реки, у лугового края поток не так круто забирает. Горный берег лыс, как голова бритого татарина, на луговом старые ветлы подходят местами к самой воде.

Семён перегнулся через борт, зачерпнул сладкой волжской водицы, но, не получив облегчения, встал, прошёл к гребцам, остановился напротив потного попа Ивана.

— Давай подменю.

Тот молча поднял весло, чтобы пересменок не мешал работе других гребцов, и уступил место на банке. Семён грёб, стараясь тяжёлой работой вымучить из тела остатки хмеля. О том, куда они плывут, Семён больше не гадал. Вот будет остановка — товарищи расскажут, что случилось.

Оказывается, за то время, что Семён пробыл беспамятен, из московских приказов явились новые бумаги. Казакам было велено сдать достальные струги и малые пушечки, отогнать прибылых людей, вернуть весь персидский полон и добычу, что промыслили на море. Реестровым же казакам собираться и пешими идти на Дон. Ничьей подписи под грамотой не стояло, а потом и вовсе оказалось, что бумага не из Москвы, а измыслена воеводою Прозоровским, которому казацкий беспредел стал уже поперёк глотки.

Разин пришёл в бешенство, однако отвечал вежливо, что в прежней царской грамоте о стругах ни полслова не сказано и что он, Стенька, не только пушки не отдаст, но и бунчук с прапорами мог бы перед воеводой не класть. Чтобы прибылых людей выдавать, такого между казаками прежде не было и посейчас не водится. А что касается добычи, то она давно раздуванена, а иными уже и потрачена.

На следующий день казаки, числом около трёх тысяч, вскинулись и, погрузившись в лодки и будары, безуказно пошли к Царицыну.

В Царицыне Разин и вовсе повёл себя хозяином. Отворил хлебные амбары, воеводу Ондрея Унковского прилюдно драл за бороду. Казаки, особенно новоприбылые, те, что на море не были, вновь принялись пограбливать проезжающих. Царицынский воевода скрипел зубами, но ничего поделать не мог: солдат и московских стрельцов в городе не было, а свои стрельцы ненадёжны и склонны к воровству.