— Мы и в кечуа не шибко сечем, Сашок. Вряд ли особо помогут испано-кечуанский словарь и русско-испанский разговорник.

— Если ты, Егор, не пойдешь со мной, я это сделаю сам.

— Ой, какие мы храбрые. Да тебя там сожрут уже через пару часов. Ты сам будешь помогать себя жарить и варить, с вертела подсказывать станешь, где у тебя филейная часть.

Да еще вместе с блюдом, которое будет сготовлено из мозгов Крейна, исчезнут в животах благодарных дикарей знания о том, как проникать в злокозненные «хрональные карманы».

— А мне, Егор, кажется, что все закончится хорошо.

— Конечно, всегда кому-нибудь хорошо, да только не нам… Понимаешь, ты меня не убедил. У тебя не хватило аргументов… Но я пойду на это дело, будь оно проклято и обматерено по всей таблице умножения.

9

9

Нож я все-таки отхватил приличный, с широким лезвием и зубчиками, где положено. Сторговался с одним местным Рэмбо, у которого глаза в кучку из-за кокаина. Принайтовал ножик к ноге эластичным бинтом. Вдобавок снабдил себя газовым баллончиком-«пшиком». Крейн же оснастил нашу мини-экспедишку пенициллином, азитромицином и даже трихополом, а заодно стерильным перевязочным материалом. Как я ни уговаривал Сашу загнать компьютер, да приобресть в личное пользование парочку крупнокалиберных смит-и-вессонов, он ни в какую. То есть, свой настольный «Pentium-75» он загнал, но приобрел взамен еще более крутой «Pentium-80», только в виде легонького переносного ноутбука, естественно для тех же вычислительных нужд.

Из Куско мы ехали на рейсовом автобусе по извилистой дороге. В салоне одни индейцы, метисы и прочие чудаки в этом роде. Белые люди в стране Перу только на личном автотранспорте раскатывают. Неожиданно, пока я озирался на попутчиков, меня посетила мысль, что те самые «среднеазиаты», которые орудовали в Питере, Москве и Екатеринбурге очень уж похожи на здешних жителей. Тех киллеров я условно называл казахами и узбеками только из-за бедности ассоциаций.

Со мной рядом сидел дедок в драном пончо да шапке-корзинке и пожевывал какую-то травку. Он мне время от времени улыбался двумя зубами, а я на «сивильник» на всякий случай взглянул — нет ли каких-нибудь козней. Никакой явной опасности, только птички порхают — символ большой неопределенности и переформирования судьбы. Мы с дедом даже разговорились, как инопланетяне с разных планет. Он мне на ломаном испанско-кечуанском диалекте рассказывал, какие тут звери водятся и какой у них нрав — у ягуара-утурунку обидчивый и злобный, у льва-пумы замкнутый, независимый, у медведя же добродушный, хотя при удобном случае он своего не упустит, обезьянка же — трусливая нахалка.