Замечательный пшеничный хлеб исчезал быстро, и рабыня снова отправилась на кухню. Однако на этот раз она вернулась с миской, наполненной дольками засахаренных яблок, сваренных в меду. Бецилим церемонно оделила всех присутствующих со словами:

— Пусть союз между нашими домами окажется таким же сладким, как эти яблоки.

— Да будет так, — повторили все, а Гуляль добавила: — Пусть Энгибил благословит этот союз. Дай бог, чтобы так оно и было.

Никто ее не поправил. И никто не возразил. Ей вообще редко возражали. Шарур тоже надеялся, что боги благословят его женитьбу. Однако, если боги промолчат, он тоже расстраиваться не будет. Как-нибудь и без их благословения проживет.

Все начали оглядываться, словно искали, что бы еще такое сказать молодым до того, как завершится церемония бракосочетания. Однако никто так ничего и не сказал. Шарур предположил, что это хороший повод закончить пир. Эрешгун взглянул на него и слегка кивнул.

Шарур встал. Нингаль тоже встала. Они стояли бок о бок перед своими семьями. Шаруру стоило немалых трудов говорить ровным и твердым голосом, как будто он расписывал достоинства бронзового топора перед алашкуррским ванаком. И все-таки первые слова прозвучали слишком тихо и тоном выше, чем он хотел:

— Я, Шарур, сын Эрешгуна, стою здесь с Нингаль, дочерью Димгалабзу, в присутствии свидетелей, которые увидят и запомнят, что мы тут стояли.

— Теперь это ваше дело. Теперь вы вместе. — Все гости и хозяева хором произносили ритуальные слова.

Шарур взялся за свисающие концы фаты и соединил их перед лицом Нингаль.

— Она моя жена, — сказал он, а затем заставил себя повторить это снова, потому что никто, включая Нингаль, возможно, не услышал его с первого раза, настолько голос не повиновался ему.

— Она твоя жена, — согласились члены обеих семей так же официально, как и прежде.

— Он мой муж, — промолвила Нингаль. А вот это уже не входило в обычный ритуал, и Нингаль никто не поддержал. Но Шарура ее слова обрадовали.

Из-за стола встал Эрешгун и произнес с улыбкой:

— А теперь, мой сын, и моя невестка, идите за мной, чтобы достойно завершить свадьбу, которую праздновали. Однако кроме Шарура с Нингаль за ним потянулись все собравшиеся и даже рабы дома Эрешгуна, и все наперебой давали такие скабрезные советы, что у Шарура уши горели.

Из комнаты, обычно служившей кладовой, убрали кувшины, горшки и корзины, все то, что здесь обычно хранилось. Во углах комнаты поставили скамеечки, и на каждой горела лампа. В центре на полу лежал широкий спальный коврик. На циновке лежал большой лоскут тонкого льна. Ему предстояло служить доказательством девственности Нингаль. Все показывали пальцами на лоскут и выкрикивали непристойные советы.