– Ивике, подумай, что ты говоришь.

– Я и думаю, – огрызаюсь я. Гнев и отчаяние смывают всю боль. – Разве не понимаешь, как много я об этом думала? Если я спасу Котолин, то потеряю всю свою власть в этом городе, всю власть над решениями короля, и всякую возможность защищать Йехули. Защищать моего отца, и… – я не могу заставить себя признать, о чём ещё я думаю: когда Жигмонд рассказал мне историю о глиняном человеке, он умолял, чтобы в этот раз их спасла я. – Ты не представляешь, как тщательно я пыталась взвесить свои слова.

Гашпар отстраняется, вскинув голову. На миг его взгляд стал твёрдым, как обсидиан.

– Думаешь, я не понимаю? Именно ты когда-то – вот уже так давно – сказала, что мы похожи. Ты использовала это откровение как оружие против меня. Каждое моё действие – это выбор между почитанием памяти матери и служением отцу. Вряд ли ты найдёшь кого-то, кто понимает эту борьбу лучше.

В ужасе сжимаю губы. Я не думала, что он так хорошо запомнит мои слова – слова, которые я бросила ему в гневе, не зная, как сильно они будут жалить.

– Прости меня, – говорю я, глядя в пол. – И за это, и за тысячу других мелких жестокостей.

Гашпар не отвечает, но я слышу, как меняется его дыхание. Я чувствую себя кузнецом – передо мной всё разложено по кусочкам, и я как-то должна выковать из них оружие. Но любое лезвие, которое я выкую, будет обоюдоострым. Я не могу помочь Котолин, не навредив отцу. И я не могу спасти язычников, не обрекая на смерть Йехули. Единственное, что может оказаться достаточно могучим, чтобы остановить Нандора, лежит в сотне миль отсюда, в Калеве – крохотное оранжевое пятнышко на сером горизонте.

Не знаю, когда вдруг я стала настолько обременена чужими надеждами, привязанностями и жизнями. Мне почти хочется плакать от осознания того, сколько людей погибнет или будет изгнано, если я совершу неправильный выбор. Моя голова склоняется над согнутыми коленями, боль всё ещё ползёт по моему плечу, словно стая мошек.

– Худшее, что Нандор сделает с Йехули, – это изгонит их. – Мои слова на вкус такие горькие, что кажется, я могу умереть прежде, чем закончу фразу. – Но Кехси он хочет сжечь дотла.

Гашпар медленно кивает. Его рука приближается к моей, но лишь чуть касается того места, где был мизинец. Пространство между нами кажется меньше, чем когда-либо. Раз он преклонил колени перед отцом, чтобы молить о моей жизни, мне кажется справедливым, если я преклонюсь перед ним сейчас.

– Пожалуйста, – прошу я, но когда поднимаю голову, то по выражению его лица вижу, что он уже согласился.