- Нет, - с видимым сожалением, настоящей горечью в голосе пробурчал Кадфаль. – Никак не выгорит. Нельзя отвоевать себе кусочек мира, раздавая титулы. Даже если все вокруг мордуют друг друга до кровавых соплей. Не выйдет. Жаль…

Он вздохнул и повторил:

- Не выйдет...

- Он прав, - согласилась Гамилла, и буквально потухла, как фонарик, в котором растаяла свечка. Арбалетчица опустила взгляд и сгорбилась, прижав руки к телу, будто не могла согреться.

Все думали, что Хель начнет спорить, но рыжеволосая внезапно сказала то, чего ждали меньше всего:

- Так и есть.

При этом женщина совсем не выглядела как человек, утративший надежду. Наоборот, ее взор и голос казались преисполненным несокрушимой уверенностью.

- Вы правы, - сдержанно улыбнулась лекарка и убийца, знающая странные вещи. – Всего этого будет недостаточно. Хорошо… но все же недостаточно, чтобы захватить север и удержать его как свою вотчину. Не говоря уж о чем-то большем. Поэтому… Нужна не просто алчность военных вождей. Не только благосклонность заимодавцев, которые дадут денег на войско. Нужно, чтобы тысячи, десятки тысяч людей поверили в нас. Чтобы наши чаяния стали их чаяниями.

Она улыбнулась, и теперь вздрогнули все, кто видел ее лицо, даже Бьярн, который, как и покойный Буазо Туйе, познал в жизни все зло мира. Улыбка Хель была поистине ужасающей.

- И мы пойдем иным путем, - сказала она. – Мы не просто пообещаем деньги, почет, привилегии, титулы. Мы дадим людям нечто большее. То, что ценнее всего золота мира. Настолько, что даже смерть покажется достойной платой за служение на…

Она запнулась на исчезающе короткую долю секунды и закончила:

- ... Истинному Императору.

И вновь повисла долгая тишина, полная удивления, недоумения, догадок.

- Но что же это будет? – спросил, в конце концов, Марьядек, осторожно, словно пробуя пальцем кипяток. – Что может быть выше жизни?.. Что ценнее золота?

- Божья любовь. Рай, - серьезно предположил Кадфаль. – Но ты не ангел. И не… - он осекся, словно боялся даже подумать о чем-то.

Хель обвела спутников внимательным, строгим взором, останавливаясь на каждом, словно измеряя невидимой, но суровой меркой. Дольше всего ее взгляд задержался на Гавале, и юноша задрожал, как в лихорадке. Ему вдруг показалось, что страшная женщина чего-то ждет, как-то выделяет его средь остальных. Словно в ее глазах именно он имел нечто уникальное, особенное. Неподвластное и непонятное прочим, сколь бы велики ни были их достоинства.

И на языке Гаваля сами собой родились правильные, истинные слова, которые прозвучали в тишине заброшенного кабака, словно гром колокола, как зов Судьбы: