Почти все цари-маги происходили из народа, которым правили. Иные правители походили на сумасшедших, от изображений которых глаз отворачивался сам. Другие, как Седогор, притягивали к себе внимание глубиной мудрого взгляда, радушными улыбками и мягкостью опрятных бород.

После Полонира портрет Вулкарда уже не казался неуместным в этом ряду. Внешность он имел иноземную, но не самую странную, наряды носил пышные, но не вычурные до безобразия. И в полутьме коридора Иварис узнала руку мастера, которой был написан его портрет.

У картин, опершись на алебарды, дежурили четырехаршинные серебряные стражи. Големы мало отличались от людей, особенно от раболепно преданных своим господам солдат. Сейчас они дремали, но Иварис чувствовала притаившуюся в них магию.

Вулкард не натравил на нее големов и не попытался остановить иным колдовством, которое, как в бурлящем котле, клокотало в его дворце. Лишь последний страж, стоящий у его собственного портрета, вдруг пошевелился и обратился к ней голосом царя:

— Следуй за мной.

Громыхая по мраморному полу, он сопроводил гостью в зал, в котором Вулкард еще недавно беседовал с Неберисом. Барельеф левой стены изменился: вместо Степенного океана он повторял картину из галереи полуальва, на которой Яра удерживали цепи Граньяриса. Здесь эта сцена выглядела еще правдоподобней и пугающей, чем на холсте. Иварис было неприятно на нее смотреть, и она поспешила отвести взгляд. Царь по-прежнему оставался в парадных одеждах и только снял шапку. Второе кресло пустовало. Хрустальный шар молчал, а на пьедестале подле него лежало очиненное ястребиное перо.

Голем оперся на алебарду двумя руками и застыл у двери. Вулкард жестом предложил Иварис присесть, но она встала между ним и витражным окном и с вызовом сложила руки на груди.

— Ты позвал меня для разговора?

Он посмотрел в пустоту хрустального шара и ответил не сразу.

— Если бы я мог убить тебя, то не стал бы медлить.

— Тогда почему промедлить должен я?

Конечно же, Иварис не могла сокрушить царя Бризара в его собственном дворце. Но она подыгрывала ему, догадываясь, что заблуждение, в котором он пребывает, вызвано не одним лишь ее обликом.

— Царь нашей страны должен быть не только могущественным магом, но умелым политиком и дальновидным стратегом. Изучению магии я посвятил много лет, а война — это сама моя жизнь. Но вот указы прежде я лишь подписывал, тогда как составляли их всегда мои советники, — он вынул из-за пазухи свернутый пергамент. — На этот раз мне пришлось действовать самому, ведь мой первый советник оказался моим первым врагом. — Иварис внутренне напряглась и на мгновение утратила внешнюю невозмутимость. Вулкард удовлетворенно улыбнулся, затем продолжил. — Все так, Язар, ты меня правильно понял. Меня предал единственный друг, мой наставник, мой спаситель… Только Неберису я доверял, только с ним делился сокровенными надеждами и мечтами. Вместе мы через многое прошли. Вместе мы заняли трон и свергли Седогора. Ты удивлен? — Вулкард усмехнулся. — Право, старик был слишком силен, чтобы кто-то из нас мог сразить его в одиночку. Но с годами он стал мягкотелым. Эта слабость его и погубила. — Он помолчал. — А ведь меня неблагодарные подданные даже зовут жестоким. Как же так получилось, что и ко мне в душу забрался предатель? Неберис пришел ко мне в полночь, утверждая, что именно ты замыслил меня убить. Но я не мог понять, зачем тебе это? Для чего богу место царя? И тогда я понял. Ты думал, что пришел в Бризарион по своей воле. Но это Неберис тебя приманил. Он раскрыл твою сущность и неожиданно сделал своим должником. Для свержения Седогора я заручился помощью лесного духа, а он в свою очередь привел бога. Пресветлый Эсмаид, сколько же он лгал! — Вулкард взмахнул руками. — Но теперь мне известна правда. А еще мне известно, что ты не лишен благородства, Язар. И пускай Неберис не был твоим другом с малолетства, но, может быть, ты захочешь его спасти.