Он помнил гибель товарищей, крушение надежд, впрочем, он чётко сознавал, что ему самому огорчаться по этому поводу также не суждено, однако каким-то невероятным чудом вся эта боль продолжала в нём жить, даже раны его, исчезнув куда-то, не излечились для его горящих яростным пламенем нервов. Он жил, как жил долгие годы до того. Вот только бытие это было истинно не заменой смерти, но её продолжением.

Он пытался избавиться от навязчивого желания терзать и терзать свою плоть, доказывая самому себе правдивость этого нежданного сна, но руки не слушались, сам воспалённый мозг, всё ещё купающийся там, в бездонном озере его собственной крови, снова и снова возвращал его обратно во мрак сумасшествия.

Наверное, он бы ни за что не спасся, навеки оставшись на дне этого самого зловонного из болот Вечности, ему, именно ему — повезло. Шальная мысль, прорвавшаяся по ту сторону. Лишь единое мгновение — и змея, шипя, выпустила собственный хвост. Эта мысль была на удивление проста.

Сотни раз я слышал рассказы о ярком сиянии, ждущем тебя по ту сторону, об ощущении полёта, о неземном спокойствии, отстранённости, о блаженстве успокоения… Ложь, чудовищная ложь…

Он возненавидел эту жизнь столь сильно, сколь никогда не смог бы возненавидеть смерть. И только так вновь обрёл способность воспринимать реальность, обыденную до примитивности.

Такой, какой она предстала ему: в виде семи серых, как пыль столетий, фигур, безмолвно склонившихся над ним. И бабочка, севшая на стебель травы, показалась бы в то мгновение безмерно чужероднее расстилающемуся вокруг ландшафту — семеро были подобны намертво вросшим в землю мегалитам. Древнее гор, прочнее самого́ основания земли, эти фигуры были столпами, на который опирались сами законы бытия этого и многих других миров.

Да что там бытие, что эти холмы и заполненное насекомой жизнью разнотравье… всё внимание — на серых, не осталось боле на этом свете ничего, что привлекло бы к себе в тот миг слезящийся взгляд мёртвого воина. Мёртвого и снова живого. Это всё и решало.

Сим ты восстал с одра, воин.

Кто из них это произнёс? Ни единого движения, ни единой подсказки.

Ты знаешь это, что бы тебе ни внушало твоё агонизирующее тело.

Гнев утихал, утихала и нервная дрожь, в нём странным образом оставалось всё больше места сомнению, интересу, вскоре появится и любопытство. Появится, чтобы опять уступить место отчаянию.