Можно было обсуждать провал на Альфе за пределами этого собрания, можно было признавать ошибки или сетовать на неизбежность, можно было писать рапорты об выходе в отставку, можно было отправлять пламенные воззвания в Совет. Можно было просто одиноко плакать в каюте, отрешившись от всего мира. В этом зале можно было только слышать этот спокойный сухой голос. И скрежетать зубами в ответ.

Не поднимая головы, он ходил вдоль рядов черных пластиковых мешков с телами и сверял номера. Это было всё, что можно было для них сделать — только копии генотипов и номера. Эти ряды тел причудливым образом становились частью пейзажа. Родственники, разыскивающие своих, уже давно не появлялись. Кремация будет совершена в одиночестве. Он склонил голову ещё ниже и потер воспаленные глаза. Почему не доверить эту работу автоматике…

И пошел дальше.

Десять тысяч не занятых вахтами на орбите далёких миров оперативников. Здесь не было никого из гражданских служб, только они, замершие как один, с прижатыми к сердцу кулаками, со стиснутыми в мокрых ладонях именными элнами. Никого больше не интересовали могучие фигуры, замершие на возвышении. Планетарный Контроль слушал самого себя, заглядывал на самое дно своей души.

— Закон Бэрк-Ланна многие поколения стажёров на первых порах начинают воспринимать как архаизм. Для большинства из нас знакомство с Законом начинается со слова «запрещается», с бесконечного перечня задолго до нас кем-то придуманных ограничений, сдерживающих нашу волю, не дающих развернуться нашим бесконечным возможностям.

Майор Зорам с каждым словом словно оживал. Распрямлялись плечи, поднималась голова, принимался звенеть голос. В его глазах по крупице начинал тлеть огонь, который должен навсегда запечатлеться в их памяти. Огонь, от которого мороз бежал по коже. Майор Зорам не был Избранным и не мог петь Песни Глубин, но он был человеком, таким же, как они, только гораздо мудрее. И сила его воли с каждым произнесённым словом словно заполняла купол, сжимая их в каменный кулак.

— Но проходит время, и каждый из нас открывает истинный образ Закона, не закона-ограничителя, но закона-путеводителя. Каждая строка этого документа, умытого кровью поколений, живших до нас с самой эпохи движения Конструкторов, только для непросвещённого читателя является набором утлых догматов, на самом же перед нами не стена, накрепко запирающая самые соблазнительные в своей простоте тропы, перед нами — единственная тропа, доступная человеку в окружающем хаосе мрака и ужаса.