Оддин, начавший было подниматься, удовлетворенно упал обратно в кресло.

– Ковин – это что-то, – заявил он, улыбаясь. А затем, похоже, вспомнив, в чьем доме находился, прокашлялся и более серьезно продолжил: – Он стал служителем Света.

– Что, прости?! – Элейн закашлялась, потом рассмеялась.

Оддин понимающе кивнул:

– Прежде чем последовала хоть какая-то реакция на его фееричный поцелуй на балу, он объявил, что уходит с поста, так как раскаивается в том, каким мормэром был. Он сожалеет, что порой был жесток, не всегда действовал в интересах города и вообще мог бы быть гораздо лучшим человеком, чем был все эти годы. Пока все пытались прийти в себя от этой новости, он подписал бумаги о том, что передает всю свою собственность городу при условии, что его дом будет использован для чего-то социально значимого и полезного. Например, в качестве школы для детей-сирот.

На этом моменте Оддин еле сдерживал смех.

– Не пойми меня неправильно, – попытался объясниться он, хотя должен был видеть ошарашенную улыбку и на ее лице. – Это все очень хорошо, дети – звездочки на небе нашей жизни, но это КОВИН, ради Солнца. Я бы решил, что он просто издевается над нами, однако видел документы собственными глазами. Он действительно отдал все сиротам. Прости. Это до сих пор не укладывается в голове.

Элейн понимала. Она знала Ковина не так долго, и даже для нее это звучало невероятно. Если бы она сама не испытала чувства вины рядом со сворой, если бы сама не видела бездну в глазах тех собак, то, наверное, не поверила бы.

– После этого он с помпой заявился в Храм Света, – продолжил Оддин. – Прямо во время утренней службы, упал на колени у Круга Солнца, начал рыдать. Потом сообщил Магистру, что желает стать служителем Света. С тех пор прошло уже пять месяцев, и он все еще там. Все еще, – он сделал ударение на этих словах, – не в себе. Все еще каждый раз при встрече повторяет, что любит меня, как и каждого человека, каждое животное, каждую травинку… Что никогда не сможет искупить свою вину, но будет стараться.

– Ты спрашивал, что случилось? Спрашивал у него, что вызвало такие перемены?

Ей было любопытно, как он объяснил произошедшее.

– Да, он сказал, что ты наложила на него проклятье вечной доброты, – кивнул Оддин совершенно серьезно.

– Он ошибся, это был сглаз на раскаяние, – в тон ему ответила Элейн, и оба заулыбались, довольные обменом шутками.

Затем она остро ощутила глупость своей реакции и вообще своего поведения в присутствии Оддина. Он был ей симпатичен, очень симпатичен, но так бестолково улыбаться почти весь разговор совсем ни к чему.