Ловлю себя на том, что восхищаюсь решимостью, написанной на ее лице. Действие золадона, должно быть, слабеет, оттого что я сытно поел.

– В Лагалосе я постоянно заботилась о семье, – продолжает Лирия. – Присматривала за младшими братьями, чтобы мама могла поспать. Вместе с сестрой шила братьям одежду. Чинила ботинки. Потом меня отправили в школу, чтобы я научилась работать на шелковой фабрике. После восстания мало что изменилось. Я по-прежнему была занята работой и семьей. И когда нас вывезли в лагерь, там было то же самое. Потом братья покинули дом, а вскоре на моих руках оказались малыши сестры и отец, да и работа никуда не делась…

Мне хочется, чтобы она перестала рассказывать свою историю. Я могу посоветовать ей запереть эту боль в маленьком темном сундучке внутри, как это сделал я. Но в отличие от нее я нехороший человек. И мне было бы проще иметь дело с маленьким гадким созданием. Хотел бы я видеть, как уродство, живущее в каждом – я это знаю, – клокочет в ее взгляде и срывается с губ. Но в ее глазах лишь слезинки. Мы разные.

Я храню свою боль в тайне, потому что никто не способен понять ее. Она просто ищет человека, которому можно было бы доверять. Кого-нибудь, с кем можно поделиться. Не со мной, глупая девчонка. Я этого не заслуживаю. Но она продолжает рассказывать, и я, лежа на траве, чувствую себя все хуже и гаже и жалею, что не принял побольше золадона.

– Когда пришла «Алая рука», я думала, что буду храбрее. Ну, знаешь, схвачусь за ружье, как это делают в фильмах. Но все происходило так стремительно… И я чувствовала себя такой маленькой. Мне хотелось лишь одного – нырнуть в грязь. – Она вытирает глаза и снова складывает руки на груди в защитном жесте.

– И ты чувствуешь себя виноватой за то, что ты здесь, а они – нет, – тихо говорю я.

– Да.

Я колеблюсь.

– Как думаешь, они ждут тебя в Долине?

– Не знаю. Надеюсь.

– А они гордились бы тобой, если бы могли тебя увидеть?

Она задумывается, глядя на меня прозрачными как стекло глазами:

– Надеюсь.

Мы сидим в парке на траве, пока наше мороженое не тает. Я провожаю ее до трамвайного кольца, чтобы она могла вернуться в цитадель. Мы обнимаемся на прощание, и я, как и планировал, снимаю с себя медальон и цепляю на лицо выражение сострадания, но слова льются не так гладко, как предполагалось. Они застревают у меня в горле.

– Филипп?

– Я хочу, чтобы ты взяла его. – Я сую медальон ей в руки. – Чтобы ты его носила. Он всегда придавал мне сил.

– Я не могу его взять. Твой жених…

– …Дал его мне, чтобы я помнил: куда бы я ни шел, он со мной. Но мне не нужен для этого медальон. А вот тебе нужно напоминание о том, что ты не одна, куда бы ты ни направлялась. Мы же друзья, ведь так?