Я смотрю на Кассия и чувствую его беспокойство.

Как были построены эти корабли? На какой верфи?

Новые рыцари-олимпийцы, новые корабли, новое поколение… Нельзя сказать, чтобы окраина дремала. И теперь, получив некие факты от Серафины, она окончательно пробудится для решительных действий.

Запах иноземных благовоний наполняет мои ноздри, тепло исходит от стен кальдария[17], и пар из гипокауста[18] под полом беззвучно просачивается в полутемное помещение. Мои окаменевшие от напряжения конечности разминают в четыре руки. Синяки, оставленные людьми Пандоры, выцвели и превратились в пятна цвета серы на плечах и подбородке. Где-то за этой душистой дымкой Кассий в одиночку купается в солиуме, большом бассейне, врезанном в грубо обработанный камень. После вафли Дидоны время прошло как сон; мое тело снова наполнилось жизнью от воды и пищи, поскольку люди Дидоны усердно потчевали нас во время полета к Сангрейву.

В детстве я подчинился досадной реальности, согласно которой мне никогда не суждено было увидеть легендарный Сангрейв своими глазами. Слишком рискованно отправлять наследника туда, где его могут взять в плен и удерживать ради выкупа. Но я больше не наследник, и мне не терпится увидеть все достопримечательности этого города, его глубины, ботанические комплексы, огромные горные цистерны, наполненные водой с Европы.

Здесь все не так, как в моем доме на Луне. Не только едкий воздух и тусклое небо, но еще и суровый камень, спартанская обстановка – пустые комнаты, никаких кресел и невероятная приверженность чистоте и воинской доблести. Серафина устроила мне краткую – пожалуй, даже слишком – экскурсию после прибытия, а потом меня отвели в мою комнату, но в присутствии Серафины я почти не замечал окружающей красоты, во всяком случае обращал на город гораздо меньше внимания, чем мне хотелось бы. Когда она вела меня по коридорам своего детства, мой взгляд был прикован к ее гордой шее, как будто дочь повелителя была черной дырой, поглощающей весь свет. На ней были сосредоточены все взоры – не только мои, но и слуг, и стражников. Ее здесь очень любят.

Маленький Ястреб – так ласково называют ее. Ей едва исполнилось двадцать. Не претор и не легат – эти титулы нужно заслужить, – просто достойная и подающая надежды девушка. Тем не менее похоже, что, несмотря на утешения матери, ее гнетет чувство вины за действия против отца. Она была неразговорчива и, проводив меня в мою комнату, исчезла прежде, чем закрылась дверь.

Закончив массаж, розовые соскабливают масло и частички омертвевшей кожи с моего тела стригилями, плоскими бронзовыми скребками, и складывают в глиняный горшок для какого-то повторного использования. Здесь ничего не пропадает впустую. Один из них предлагает мне трубку с сушеным корнем тарсала. Голова у меня и так уже кружится от пара, и я отказываюсь от мягкого галлюциногена. Потом рабы спрашивают меня, как я хотел бы их взять. У них пугающе длинные ноги из-за здешней низкой гравитации. Их кожа нетронута солнцем, она отполированная и гладкая, все волосы с тела удалены. Волосы на голове густые, у мужчины серебряные, у женщины черные – цвета воронова крыла, в свете ламп отливающего синевой. Она постарше его, с глазами, словно из кварца, хрупкая, как птичка. Но рот у нее свирепый, а глаза совсем не такие пустые, как полагалось бы. Когда наши взгляды встречаются, я пугаюсь – и чары тепла и умелых рук развеиваются. Она словно изучает меня. Глубокое отвращение, физическое и умственное, скручивает похоть в узловатый почерневший ком.