Осознаю свою ошибку.

– Один мой друг, – машинально говорю я.

Теперь фыркает она:

– У тебя есть друзья, кроме меня? Вот это сила духа. – Она улыбается. – На самом деле я была бы рада с ней познакомиться. Вольга. Это же имя черных, да? – Кажется, эта мысль пугает Лирию.

– К сожалению, ее уже нет в живых.

После этих слов мне кажется, будто меня самого нет на свете. Я не привязан ни к кому из окружающих меня людей. Вся ложь, которую я скармливаю этой девушке, – ради чего она? Ради денег? Ради моей жизни? Я прислоняюсь спиной к дереву и закрываю глаза, надеясь, что Лирия забудет это имя и тема заглохнет.

– Как семья Телеманусов относится к мирным переговорам? – говорю я, чтобы отвлечь ее. Она поймана врасплох. Я никогда прежде не спрашивал о них.

– Они думают, что Караваль двурушник. И что этот Танцор переоценивает свою способность контролировать «Вокс попули».

– Интересно.

– Что-то случилось. – Она жмурится. – Что-то плохое. Я точно не знаю, что именно, но это случилось на Земле. Все безвылазно засели в крыле правительницы на несколько дней.

Я хмыкаю и позволяю этой теме тоже заглохнуть, пока она не сделалась подозрительной.

Несмотря ни на что, приятно лечь и облегчить боль между лопатками. Я плохо спал у себя в квартире. Я всегда плохо сплю во время яркого месяца. Бодрствовал всю ночь, расхаживая взад-вперед перед дымчатым стеклом и снова, снова и снова смотрел на голокубе, как эта сука-золотая убивает Тригга, а прижавшийся к Холидей Жнец наблюдает, как Тригг умирает за него. За мессию.

Чем все обернулось и что подумал бы об этом Тригг?

Семь лет назад Луна была зоной боевых действий, задыхающейся от пыли и обломков, ее небо стонало от бомбардировщиков. Но сегодня здесь смеются дети, рождаются те, кто никогда не видел бомбардировщиков или рыскающих по городу механизированных легионов. Небо теплое и дружелюбное. Воздух прохладный. Девушка рядом со мной легко дышит. Вопреки обыкновению, я чувствую, как на меня нисходит покой, и задремываю.

– Я думала о том, что ты мне сказал, – говорит вдруг девушка.

Я смотрю на нее из-под солнечных очков. Она лежит на спине, глаза ее закрыты, рукава рубашки закатаны, чтобы осеннее солнце могло согреть ее темные предплечья.

– О господи! Что я такое болтал? – спрашиваю я.

– О том, что нужно увидеть себя, понять, что ты собой представляешь, и тогда тебя увидят другие.

– А, это. Прости мне мой прозелитизм, я тогда был изрядно хорош.

– Ты был не так уж пьян, – говорит она. Теперь ее глаза открыты и следят за воздушными змеями. – Я никогда прежде не была по-настоящему одна. Ну, в смысле – здесь у меня есть Лиам, мой племянник. Но он так устает в школе цитадели, что я его почти не вижу. А когда вижу, это причиняет боль нам обоим. Напоминает о тех, кого с нами нет. – (Я переворачиваюсь набок и смотрю на нее, приподнявшись на локте.) – Поэтому, когда ты сказал, что надо хорошенько понять себя, чтобы тебя поняли другие, я попыталась взглянуть на себя со стороны и… короче, ничего не увидела. – Ей тяжело, но она держит себя в руках.