– Не давай старому черноглазому пугать тебя, – говорит Гея. – Он такой же чокнутый, как и я. – (Горот, отошедший к окну, качает головой в знак несогласия.) – Ох, да будет тебе! – Она похлопывает по скамье рядом с собой и достает из складок одеяния тонкую белую трубку и спичку. – Сядь, Лисандр. Я научу тебя кое-чему. – Она чиркает спичкой по мозолистой пятке и подносит огонек к чашечке трубки.

С беспокойством взглянув на черного, я присаживаюсь на скамью и погружаюсь в облако дыма.

Гея поглаживает пианино.

– Мой муж подарил мне его, когда мне было двадцать девять. Хочешь попробовать угадать, сколько мне сейчас?

– На вид вам не дашь больше шестидесяти, – с улыбкой говорю я.

– Шестидесяти! – Гея издает смешок. – Ах ты, плут! Я смотрю, донжуанство Беллон передалось и тебе. – Она внимательно рассматривает меня. – Надеюсь, ты ничего от него не подцепил.

– Он был мне все равно что брат.

– Ну, в центре это мало о чем говорит.

– Мой дом – Луна, а не центр.

– Пф! Для нас это одно и то же.

Зачем я здесь? Приняв приглашение, я, похоже, ввязался в какую-то интригу. Это проверка? Если я горюю, это еще не значит, что игра прекратилась. Скорее наоборот: темп увеличился, по мере того как заговорщики укрепляют свои позиции, а несогласных уничтожают одного за другим. Пускай Кассий мертв – я все еще должен защищать Питу. В данный момент мне это кажется благородной целью.

Не подозревая о моем душевном смятении, Гея касается клавиш и наигрывает простенькую мелодию. Меня охватывает странное чувство сопричастности, и я забываю про заговорщиков.

– Должно быть, это странно для тебя – видеть старость, – говорит она. – Я знаю, как эти психи в центре любят омолаживающую терапию. – Она откашливается в заскорузлый носовой платок, изучает результат, потом платок исчезает в складках толстого кимоно. – Твоя бабушка никогда не выглядела старше шестидесяти, но я помню, как мы с ней еще девчонками танцевали на празднествах у ее отца. Меня она всегда считала простушкой. У нее были такие драгоценности… Она была сама утонченность… Но чересчур заносчива. Делала вид, будто знать не знает, кто я такая. Заноза в ее заднице гахьи, вот кто! Но теперь я смеюсь последней! – Она снова издает смешок. – Сколько тебе лет, дитя?

– Двадцать.

– Двадцать? Двадцать! Да мои вросшие волосы старше тебя!

Я невольно смеюсь:

– Вы не очень-то тактичны.

– Ха! Я заслужила право на бестактность. – Взгляд мутных глаз смягчается, и Гея делает затяжку, прежде чем ткнуть в мою сторону трубкой, словно пальцем. – Я знаю, ты носишь придворную маску. Как ее сейчас называют?