Если процедура проведена правильно, то временной отрезок, в течение которого мозг спящего уязвим, составляет меньше минуты.

– Внутренняя температура повышается, – заметила Валка.

Я посмотрел на датчик. Сто тридцать семь по Кельвину.

– Что нам делать? – спросила Имра.

– Одеяла есть? – спросил я, указав на шкафчики, установленные по периметру купола.

Имра и Гино замерли, шевеля извилинами. Наконец Гино метнулся к ящикам у дальней стены.

– С ним все в порядке? – спросил я Валку, имея в виду Гибсона.

Она кивнула.

– Процесс по сути автоматический, сам знаешь. – Словно в подтверждение своих слов Валка протянула руку и постучала пальцем по индикатору. – Девяносто секунд до промывки.

Я отошел обратно к саркофагу. Бояться было нечего – пробуждение человека из фуги было делом рутинным, – но мои ладони все равно вспотели от волнения.

Двести девятнадцать по Кельвину.

При трехстах градусах криогенная жидкость заменялась физраствором, после чего процесс входил в последнюю стадию. Гино примчался с большим белым одеялом в руках. Я жестом остановил его. Под пальцами другой моей руки лед с капсулы Гибсона начал таять и стекать на прорезиненный пол.

– Тридцать секунд. – Валка встретилась со мной взглядом и улыбнулась.

Впервые с того момента, когда я спрыгнул с фаэтона в Ведатхараде, у меня стало тепло на душе. Я улыбнулся в ответ.

– Время, – сказала она.

В ту же секунду потек физраствор; капсула начала осушаться, фиолетовая жидкость выходила через отверстия у основания яслей, чтобы прокипятиться и вернуться в резервуар. Зашипели пневматические замки, и крышка начала подниматься. Я отошел на шаг. Гибсон лежал на мягкой белой подкладке, его руки в старческих бляшках были опущены по швам. Изо рта тянулась трубка, откачивающая жидкость из легких, а к руке был подсоединен витой кабель. На моих глазах горячая и алая, как тусклый огонь, кровь хлынула в вены Гибсона.

– Отойди! – скомандовала Валка, готовясь включить электроды.

Я посмотрел на датчик пульса, на экране которого тянулась безжизненная прямая линия.

Раздался громкий, удивительно веселый звонок, и мокрое тело Гибсона вздрогнуло. Его волосы были сырыми, на груди я заметил тонкий шрам, как будто от клинка. Прежде я его не видел – не подвернулось случая – и поэтому задумался о его происхождении. Линия на мониторе дернулась вверх. Затем еще раз. Сердце Гибсона забилось. На черных стеклянных панелях появились данные о мозговой активности, но даже спустя десятки лет знакомства с этими параметрами я толком не знал, как их расшифровывать.

– Одеяло! – крикнул я Гино.