Глава 50. Память и история

Прошло два дня, прежде чем Гибсон полностью пришел в себя. Для старика фуга оказалась тяжелым испытанием. Когда Валка удостоверилась, что его состояние стабильно, я отнес его вниз по склону в старый лагерь, всю дорогу стискивая зубы от боли в плече. Мы решили не возвращаться в Раху, чтобы не отвозить Гибсона слишком далеко от медицинского модуля, на случай если ему вдруг станет хуже, а поселились в одном из модулей, где прежде жили офицеры.

Старые лампы еще работали, но Гино с Имрой понадобился почти целый день, чтобы заставить работать водопровод и канализацию. Валка помогала им. Гибсон все время что-то бормотал, то засыпая, то просыпаясь вновь. Он произносил отрывки фраз на схоластическом английском, время от времени звал то меня, то неизвестного мне Ливия, то сестру Карину, которая заботилась о нем в гроте архивариусов под Великой библиотекой. Пару раз он даже позвал моего отца. Это меня расстроило. Гибсон был учителем моего отца, когда тот был юн, и наставлял его во время Оринского восстания и нападения на Линон. Я не любил об этом вспоминать. Мне не хотелось думать, что у нас с отцом было так много общего.

Как же Гибсон состарился! Я ухаживал за ним, пока он набирался сил, и постоянно разглядывал его лицо, такое близкое и родное. Его кожа была как мятый, покрытый пятнами пергамент, и уже невозможно было представить, каким он был в молодости. После перерождения он как будто скукожился и напоминал куклу из бумажной кожи и деревянных костей, накрытую одеялами. Пусть мое плечо и напомнило о себе, пока я нес Гибсона с плато, тяжелым он не был.

– Ты не спал? – таковы были его первые внятные слова за несколько дней, первые, произнесенные с четким ощущением моего присутствия.

На самом деле я спал – или, по крайней мере, дремал, в чем не было никакой разницы.

– Можно сказать, в последнее время я вообще не сплю, – ответил я с улыбкой.

– Понятно. Есть вещи, которые никогда не меняются, – ответил схоласт. – Вот и ты, как всегда, мелодраматичен.

– Теперь у меня достаточно поводов для этого.

Гибсон повернул голову к окну. Я не знал, как далеко он может видеть, но мы выбрали для него комнату над заливом.

– Какой сейчас год? – спросил старик после минутного дружелюбного молчания.

– Семнадцать тысяч восемьдесят девятый, – ответил я.

– Почти пятьсот лет, – слабо наклонил голову схоласт. – Мимолетное время, прости нас… – Его слабовидящий взгляд скользнул по круглой оконной раме. – Вот уж не думал, что столько протяну. Что еще поживу в столь далекие времена… но, кажется, план сработал, – улыбнулся он мне. – Мы снова увиделись.