По одному за каждую тысячу моих солдат.

Все время Гибсон слушал – сперва со слезами на глазах – мои рассказы о битвах, о Нессе и Падмураке, Эуэ и Дхаран-Туне. Много долгих дней я провел с ним и не меньше ночей – с Валкой. Ночи эти были приятными и целительными. Как и когда-то, Фесса стала местом, отрезанным от войны и вселенских ужасов, и пусть мои шрамы никуда не делись, их блеск угас, а уродство мира отсюда было незаметно.

– Надолго вы здесь? – спросил однажды Гибсон, присев на поваленное дерево. – Немножко передохну.

Дул сильный холодный ветер, грозный предвестник зимы. Мы жили на Колхиде уже четыре стандартных года, и только теперь пришли настоящие холода. Серое солнце слабо освещало растущие на скалах деревья, а за утесом раскинулось такое же серое, в белых барашках море. Насыщенная летняя синева отступала, мир как будто поблек. Даже газовый гигант Атлас казался не ярко-рыжим, а серым или, по крайней мере, коричневым.

Гибсон уже не впервые задавал этот вопрос.

– Не терпится от меня избавиться? – по привычке шутливо ответил я.

Мне было неловко говорить правду, что мне вовсе не хочется покидать Колхиду, что я по-прежнему просыпался ночами в холодном поту и плакал.

Но он и так это знал.

– Я уже слишком стар, чтобы чего-то сильно желать, – ответил Гибсон, положив трость на колени. – Но ты, мой мальчик, не можешь остаться здесь навсегда.

– Почему? – обиженно спросил я и потрогал языком десну, где прорастал новый зуб на замену потерянному.

Новые зубы были наиболее странным и неприятным напоминанием об искусственном происхождении палатинской касты. Они не должны расти у взрослых людей.

– Когда-то я говорил тебе об уродстве мира, – не сразу ответил схоласт. – Помнишь?

– Это было в тот день, когда отец изгнал тебя.

– Точно.

– Думаешь, я мог об этом забыть? – резко, уязвленно спросил я, но тут же мне в голову пришел более важный вопрос, и я добавил: – Ты знал?

– Что сэр Феликс меня арестует? – Гибсон пристально посмотрел на меня серыми глазами.

Без зеленой мантии схоласта он выглядел странно. Его одежда не пережила длительной спячки, поэтому я отдал ему свою черную тунику и брюки, которые были велики и болтались на нем как на пугале.

– Да, – ответил он. – Алкуин мне сказал. Из профессиональной вежливости. Он понимал, как много ты для меня значишь, и хотел дать нам возможность попрощаться.

– Что? – изумился я. – А ему что с того?

Я не вспоминал Тора Алкуина уже много лет, пожалуй даже десятилетий. Интересно, был ли еще жив любимый схоласт отца? Не исключено. Алкуин сам был палатином, и если отец был до сих пор жив благодаря нескольким долгим поездкам в фуге в штаб-квартиру консорциума на Арктуре, то почему Алкуин не мог?