Стас грыз печенье из ящика стола, и Маша снова о нем, об этом печенье, мечтала. Как мечтала она о треугольничке плавленого сыра, такого же запретного, и думала, что тогда вечером снова напорется на обвиняющий Оксанин взгляд, и надеялась лишь, что тот проткнет ее не насквозь.

— Ты так и живешь у тети? — спросила она негромко, пытаясь кипятком хоть чуть-чуть приглушить голод. Стас зашелестел упаковкой:

— Ну да.

— А почему не с родителями?..

Так далеко в разговорах они еще не заходили, это было слишком личным даже для них — Маша редко рассказывала о родных родителях даже то, что еще помнила, не заикалась об отце или холодной Оксане. Стас наотрез отказывался говорить о своих, сразу же замолкал, насупившись. Так было и сейчас.

— Не хочу. С теткой нормально.

— Но…

— Пей лучше шиповник.

Он поднялся, разбил своими сгорбленными плечами то хрупкое и трепетное, теплое, что застыло в тесном кабинете под ночь. За окном стоял мороз, Маша видела, как на старых деревянных окнах проступают узоры, и даже думать не о хотела о том, как побежит по спрессованному снежному насту на остановку, как Машу укачает в автобусе, а потом она побежит домой, и там будет ждать скудный ужин из вареного речного окуня и бурого риса, и Оксанин взгляд, и глюкометр-предатель…

Стас ушел. Маша понимала его и не хотела лезть с расспросами, но надеялась, что рано или поздно он захочет с ней заговорить. Может, просто не сейчас. Ей все легче было сбрасывать перед ним свитер и белье в мелкой пене кружев, все проще лежать на плече и поддевать ногтем тонкие светлые волоски на предплечьях, а вот заикнуться о родителях…

Что же, у них будет еще много времени, чтобы справиться с ним.

Шиповник остался в кружке остывшей лужицей, когда Стас вернулся — Маша пыталась выдрать себя из мягкого кресла и собраться домой, она уже вколола инсулин в ногу и надеялась, что хотя бы это поможет ей к вечернему замеру сахара. Она ерзала на мягком сиденье, не понимая, отчего так зудит внутри, а когда догадалась, то чуть не засмеялась в тишину пустого, мертвого здания — ей было почти спокойно.

Почти хорошо.

Стас остановился в дверях, избегая на нее смотреть.

— Мать у меня запойная. Учительница, в школе. Ее держат из жалости, детям объясняют — давление, гипертонический кризис, каждое утро отпаивают водой с лимоном, директриса лично ей зубы чистит. Отец работу бросил, на дому с компьютером возится, денег не хватает. Сестру, младшую, бабка с дедом забрали в деревню, я их не помню совсем, но пусть живут себе, раз не мешаются. Отец следит за матерью, прячет стекломой, духи, все спиртовое… Она все равно напивается. О трех дочерях она мечтала, о трех сестрах! А родился я, и сгубил ей все. Потом две беременности, выкидыши, потом Светланка, и все, нельзя ей больше, не сможет. Вот она и пьет, а нас не замечает — у нее же трагедия, горе. Я не… не хочу там больше жить. Она напьется и плачет, гладит меня по голове, почему, мол, я не девочка. А я бы и хотел, может, помочь, но как?! Отец и меня контролирует, будто боится, что я тоже пить начну. Я и съехал к тетке, у нее все дети выросли, учатся в столице. Нам весело вместе. Спокойно. А родители… пусть сами справляются. Не могу я ее больше видеть.