Он выпалил все это на одном вдохе и закашлялся вместо точки. Маша боялась пошевелиться.

— Хватит тебе откровенности? — спросил с такой злобой, будто это Маша была виновата в пьянстве его матери.

— Если захочешь, — шепотом сказала Маша, когда молчание затянулось до пытки, — я тоже о своих расскажу. И биологических, хоть и ненавижу это слово, и о настоящих. Я… спасибо тебе. Я же…

— Потом, — оборвал он, не глядя. — Я чего пришел вообще: Сахар твой умирает, по-моему. Иди, прощайся.

И хрупкая, тонкая скорлупка спокойствия смялась, раскрошилась, превратилась в полый звон в голове. Маша пусто кивнула ему, поднялась и пошла в кошачью комнату.

Тишина сомкнулась у нее за спиной.

Глава 19. Слететь с горки

Глава 19. Слететь с горки

В зале до сих пор стояла искусственная ель, и Дана каждый раз кололась об нее взглядом, когда выходила из кухни или туалета. Маленькую елочку, подаренную сестрой, давно сложили и засунули в один из забитых шкафов, но эту Аля не давала разбирать — рыдала и вскрикивала, хваталась за обглоданные пластиковые шарики и просила «еще чуть-чуть потерпеть». Мать предложила убрать все новогоднее, когда она будет в садике — истерики все равно не избежать, но так хотя бы никто не будет крутиться под ногами, завывать и размазывать слезы по щекам.

Дана не согласилась с ней.

Лешка пропал с концами — появлялся под ночь, хмурый и молчаливый, залезал на свой второй этаж и отворачивался к стене, скрючивался комком. Дана пыталась осторожно расспрашивать его о друзьях и компании, напрашивалась погулять с ними, но он отмахивался и отворачивал непроницаемое лицо. Она знала, что он часами бродит по улицам и греется в супермаркетах, слушает тяжелую музыку, играет в телефон. Сигареты брат прятал на почтовом ящике, завернув мятую пачку в газету с рецептами от геморроя или бронхита. В Дане просыпалось наседочно-тревожное, оно требовало наказания, воспитания, но Дана не лезла к Лешке.

Ему так, может, было легче. Все не без греха.

Аля без конца разукрашивала принцесс и единорогов, рвала карандашами листы, пририсовывала черные усики или алые рога. Сегодня она снова сидела под елкой, будто на посту, будто стоит ей отвернуться — и елка исчезнет. Заплетенные с утра Даной косички растрепались, из-под длинной ночнушки выглядывали материнские махровые носки. Аля и не думала собираться.

— Машка приедет через десять минут! — рявкнула на нее Дана. — А ты голожопая сидишь.

Аля в молчании захлопнула раскраску и побежала к шкафу. Все реже и реже они теперь разговаривали со старшей сестрой, предпочитая короткие просьбы или команды. Раньше Дана извинилась бы за свой крик, поймала Алю за ладошку и погладила бы сестру по мягкой, теплой щеке, но сейчас она лишь отмахнулась от бормочущего голоска совести — не до тебя. Она два раза повторяла младшей, чтобы та одевалась и искала шапку, Аля не послушалась. Значит, заслужила.