— За пастилу-то?.. — Дана криво улыбнулась и спрятала подбородок в воротнике. Ей стало полегче от Машиной искренней, по-детски неприкрытой радости.

— Как твои сахара? — спросила она ради приличия.

— Плохо, — Маша отмахнулась. — Жру просто много, силы воли ни на что не хватает. Оксана говорит, что я такими темпами скоро в дирижабль превращусь.

— Дура твоя Оксана.

Помолчали. Маша подняла лицо к небу, которое почти никогда не бывало звездным — его заволакивало дымом и выхлопными газами, перекрывало светом от фонарей, новых, светодиодных, которые установили по правой половине города, а потом будто бы устали от этой работы. Вспомнилась Анна Ильинична и ее затянутый тьмой двор — совсем немного она не дожила до света, Дана даже как-то специально съездила проверить и по-старушечьи обрадовалась новому фонарю… Лешка с Алей шли чуть впереди, две мелких фигурки на фоне бело-фиолетового снега, и ветви разросшихся, неухоженных деревьев над ними сплетались в резную арку. Дана недовольно поглядывала на мелких и переводила взгляд под ноги, на тропинку в желтых отметинах и крупинках горной пыли, вмерзшей в лед.

— Снежок… — Маша улыбалась. — Хорошо, да? Тепло. И снежинки сыплются.

Дана не замечала крупных белых хлопьев, которыми засыпало воротник, шапку, варежки. Она смотрела по сторонам, но видела только зиму и ночь. Она давно уже ничему не радовалась и ни от чего особенно не грустила, будто перегорела внутри мелкая лампочка, и больше такую не найдешь — отец пару лет назад пытался купить нужный светодиод в машину, но смог заказать его только за три тысячи километров от дома, и радовался, как ненормальный, и даже был особенно ласковым к Лешке и Але. Дана вспомнила про машину — у матери не было прав, и теперь шестерка зарастала снегом на парковке, ржавела, словно купленный по ошибке гроб, который так никому и не пригодился. Дана могла бы возить мелких на елку, помогать с разбором квартир, но ей трудно было даже взглянуть в сторону отцовского автомобиля. Удивительно: она так боялась, что папа узнает обо всем, и одной лишь разбитой губой она не отделается, а он в конце концов не догадался, и не догадается уже, и страх этот казался теперь напрасным, пустым, какими и оказывались большинство ее страхов…

Хотелось спать. Когда Дана впадала в спячку, объясняя это для себя последствиями болезни, мама принималась рыдать без конца, а Аля становилась тихой и вяло ковырялась с куклами или ломала карандаши. Ради них с Лешкой надо было бежать на горку, за мукой и какао для пирожных, придумывать посиделки с газировкой при свете ночника и обещать им выбраться на рыбалку — пусть Палыч делится блеснами и спиннингами, а может, вообще увяжется вместе с ними, и внуков своих позовет…