Что, уже в отца превращаешься?..

Дана тяжело задышала от злости.

Мама вязала на спицах, сгорбившись в кресле так, словно на плечи ей положили гранитную могильную плиту. Варежки маму попросила связать коллега по работе, и они получались нелепыми, напоминали драную рыболовную сеть. Нитки рвались и путались, вязание перекашивало, и мама глотала слезы, но упрямо вывязывала петлю за петлей. Денег у них почти не осталось, и соседи, и дальние родственники помогали всем, чем только могли — отовсюду слышались траурно-формальные слова о большом горе, кто-то переводил немного на карточку, кто-то отдавал в руки почтовые конверты с купюрами, кто-то делал такие вот заказы. Мама и вязала, и шила из рук вон плохо, но вроде как зарабатывала сама, и всем от этого становилось легче. Передавали банки с соленьями и жирные пирожные в целлофановых пакетах, «для ребятишек», привозили пшеничную муку в мешках, хлебные буханки, а потом все помощники пропали резко и разом — будто откупились от чужой беды. Галка помогла матери устроиться поломойщицей в кафешку, где по ночам работала сама, но даже так на продукты под конец месяца Дане приходилось занимать у друзей.

С Галкой они едва общались — та сыпала остротами к месту и не к месту, ненароком умудряясь зацепить Дану так глубоко, что до сих пор саднило. Они перебрасывались ничего не значащими смс-ками, разбирали пустые неуютные комнаты в коммуналках и общагах — после новогодних праздников их стало непривычно много, — но такой искренности, как в ту далекую ночь, больше не появлялось.

Зато Маша навязывалась, надоедала. Дана подумывала уже наплевать на свое доброе сердце и послать ее куда подальше, чтобы не лезла со своим показным сочувствием, но выяснилось вдруг, что Маша удивительно уживается с мелкими. Сама сущий ребенок в душе, Маша придумывала странные, но обожаемые Алей игры, и даже Лешка в ее компании как будто бы чуть оттаивал и внимательно прислушивался, кивал, показывал ей что-то в телефоне. В Дане даже шевельнулась глупая, слепая ревность, но это чувство быстро прошло, и теперь она сама раз за разом звала Машу то в гости, то погулять, то на горку выбраться.

Лешка обещал вернуться для этой прогулки — может, румяная и щекастая Маша просто нравилась ему в первой его, горячей и непонятной симпатии, и Дана не мешала им, просто удивленно поглядывала со стороны. Брат взрослел — над губой у него пробились светлые, едва заметные усики, глаза стали серьезными, печальными, и в тени длинных ресниц они горели будто бы одной-единственной, отнюдь не веселой мыслью. Дана как-то сказала ему после очередной ссоры-драки в школе, что все равно будет рядом и все равно поможет, стоит ему только попросить.