— Члены магистрата, бургомистр и лучшие люди города будут счастливы видеть вас на обеде, госпожа Эшбахт.

После того как он откланялся, кавалер повернулся к жене и спросил недовольно:

— С чего это вы решили, моя госпожа, что вы вправе принимать подобные решения вместо меня?

— А что же, мой господин, не должно мне быть на званом обеде, что дают в честь мужа моего? — отвечает Элеонора Августа, в голосе её уже слышатся слёзы, вот-вот зарыдает.

«Господи, да что же она слезлива так?!»

— Да не на обед я еду, у меня там будут дела, со многими важными людьми надобно мне говорить.

— Вот и говорите. Я вам мешать не стану!

— Мать Амелия, — кавалер обращается к монахине. — Разве можно в положении таком ездить в каретах долго?

— И вправду, матушка, куда ты собралась? — первый, кажется, раз, монахиня стала на его сторону. — Тебе, голубушка, через две недели или, может, через три рожать уже. К чему тебе тряска в дороге? Ни к чему.

— А она? — Элеонора Августа снова, как базарная торговка, указывает на Бригитт пальцем. — Она поедет?

А госпожа Ланге из мерзкой женской язвительности и отвечает ей вместо Волкова:

— А чего же мне не поехать на праздник? Мужа у меня нет, а карета есть. Возьму да поеду!

И улыбается своей ненавистнице высокомерной улыбкой.

Госпожа Эшбахт аж поначалу задохнулась, а потом в крик; слёзы, словно ждали момента, ручьями по лицу:

— Её… Её берёте, а меня, жену законную, нет? Мне должно по вашу правую руку сидеть на пиру. Мне, а не ей.

— Да никого я не беру! — не выдержав этих криков, сам уже кричит кавалер. — Один поеду. Мария! Неси госпоже воды умыться. Холодной неси воды!

И пока госпожа Эшбахт села к столу рыдать горько, госпожа Ланге, зло взглянув на кавалера и гордо вскинув голову, пошла из залы прочь, подобрав юбки, Волков же поспешил за ней:

— Госпожа Ланге, госпожа Ланге. Вы-то хоть будьте благоразумны, — он очень не хотел с ней ссориться и ради этого готов был на то, чтобы взять её на пир в город, пусть даже жена обрыдается потом, — подождите.

Он — и пусть слуги видят — схватил её за руку, а она вдруг вырвала руку с силой и сказала с большим раздражением:

— Ступайте к той, с кем ложе делите, а меня не трогайте…