— А знаете ли вы, милостивый государь, что распоряжением Его Высочества всем сеньорам земли Ребенрее воспрещается зачинать войны с соседями без Высочайшего на то соизволения, даже промеж себя, не говоря уже о войнах и сварах с иными суверенами.

— Да, друг мой, — неожиданно поддержал графа барон фон Виттернауф. — «Юс ад беллум» есть прерогатива суверена, уж не возомнили ли вы себя таковым?

Волков даже руки поднял, показывая, что сувереном себя не мнит, но тут же пояснил:

— Бога призываю в свидетели, что ту войну начал не я. Признаюсь, первая распря вышла по моей вине, людишки мои по скудоумию порубили лес, что принадлежал кантону Брегген. Те приехали просить сатисфакции и были при том грубы, но меня тогда восьмой граф Мален, умнейший человек, Царствие ему Небесное, уговорил с ними распрю не длить и выплатить им сатисфакции, я выплатил, тут у меня и расписка есть, — он достал из-под колета кипу бумаг, достал расписку и, приблизившись к столу герцога, положил бумагу. — Вот, Ваше Высочество.

Герцог на бумагу эту даже не взглянул, взял её канцлер, прочитал и спросил:

— И что же дальше? Из-за чего же вы начали войну, неужто из-за десятка брёвен?

— Десяток брёвен — не повод для войны, — отвечал Волков. — Мой сеньор, — он опять поклонился курфюрсту, — мне велел с соседями распри не водить, так я и грубость их тогда стерпел. Даже когда браконьеров их на своей земле ловил, и то не вешал их, как полагается, а лишь учил да на их берег выпроваживал. У меня свидетели того есть, что отпускал браконьеров. И опять я с ними не заводил вражды, когда они через мой берег водили плоты свои, моим рыбакам сети разрывая, и тогда терпел их наглости.

— И когда же вы решили, вопреки воле сеньора, развязать распрю? — не унимался обер-прокурор.

— Лишь тогда, когда моего полковника Брюнхвальда, моего соратника и товарища, как холопа какого-то избили палками на ярмарке в Мелликоне.

— Били палками? — переспросил его барон.

— Никто не вызывал его на поединок, а поначалу лаяли на него купчишки поганые, а потом и холопов на него натравили и стражников, просто множеством накинувшись на достойного воина и его людей, побили палками, нанеся ему увечья и позор. Коли нужно будет, он в том на Святой книге присягнёт, — продолжал кавалер. — Как же мне было такое стерпеть?

— Да, сие причина уважительная, — сказал из-за кресла курфюрста барон фон Виттернауф.

Господа, что были в зале, обер-прокурор и даже сам герцог посмотрели на него неодобрительно, но даже граф Вильбург не нашёлся, что сказать. Ну а что тут скажешь, если деяние, свершённое горцами, было самым верхом грубости, которую никакой уважаемый человек простить не мог.