Голова Фионы касается крыши машины, и она замечает проказливое выражение лица Манон. С такой высокой точки Фионе видно всех, кто находится внутри, и она критически оценивает обстановку.
– Ну ладно. Терпение кончилось. Кто-нибудь скажет мне наконец, что происходит?
– Что ты имеешь в виду, Фиона? – холодно спрашивает Нуала.
– Я имею в виду, – отвечает Фиона, даже не пытаясь скрыть разочарование, – почему Манон смешно, от того что нас могут поймать стражники? В чем тут чертов подтекст? У меня такое чувство, что я смотрю пьесу и пропустила первый акт.
Наступает тишина, но Фиона не сдается.
– Хорошо. Все, кому надоели все эти страшные тайны матери и дочери, пожалуйста, поднимите руку.
Аарон поднимает руку. Лили поднимает руку. Я тоже медленно поднимаю руку. Впервые за все время, что я знаю ее, Манон начинает смеяться. Смех у нее очень необычный, и я никогда не слышала ничего подобного: высокое хихиканье с остановками и переливами, похожее на промотанные задом наперед звуки дельфина. Мы все поворачиваемся и смотрим на нее.
– Извините, – говорит она, все еще смеясь. – Я понимаю, звучит ужасно.
– И вовсе нет, – говорит Фиона.
Нуала вздыхает.
– Манон наплевать на Gardaí, потому что она легко может их обхитрить. По крайней мере в большинстве случаев.
– Что?
– Манон не… – начинает Нуала и останавливается в нерешительности. – Она особенная.
– И мне не
В машине царит абсолютная тишина, пока каждый из нас пытается хотя бы как-то уловить смысл сказанного.
– Богов-трикстеров, – повторяет Фиона.
–