Она вдруг замолчала, присмотревшись к чему-то вдалеке. Я проследил за её взглядом — и во весь голос выругался.

В нашу сторону двигалась парочка муравьёв.

* * *

Всё висело на волоске.

Парой ударов я расправился с очередной тварью, но её место тут же заняла новая, свирепо щёлкая жвалами.

Я скосил взгляд. Земля рядом была изрезана рунами. В центре схемы читала заклятье Энель.

Лучше бы ей поторопиться. Скоро меня завалят телами и нас обоих растащат по кусочкам.

Если муравьи прорвутся к Энель… если затопчут какую-нибудь важную загогулину…

Заклинание Энель творила на ашурском — шипящем, гортанном языке, от которого мороз шёл по коже. С пространством творилось что-то неладное. Я чувствовал, как оно дрожит, как кипит переполняющая его энергия, отзываясь на чародейский приказ.

Руки дрожали. Их покрывали многочисленные порезы — порой атаки насекомых задевали меня, хоть и вскользь.

Повезло ещё, что Энель согласилась одолжить Аскалон. И вдвойне повезло, что он разрешил взять себя. Поначалу его рукоять жгла ладонь, но потом клинок успокоился — видимо, вошёл в положение.

А положение было отчаянным.

Стать пищей для муравейника или погибнуть из-за неверного ритуала — как ни крути, выбор паршивый.

Воздух загустел, помутнел; я будто с головой нырнул в грязную воду. В лицо ударила жаркая волна. Я выронил Аскалон.

Мелькнула паническая мысль: «Вот и всё, допрыгался. Дораскачивался».

В солнечном сплетении вдруг вспыхнула боль, и я раздулся, раздался вширь, подскочил… Нет, я вырос! И продолжал расти, болезненно, неохотно; по венам вместо крови побежал огонь, в ушах запищало, глаза разом ослепли. Глухой, потерявший зрение, я запутался в ногах и повалился прямиком на корягу.

Когда я пришёл в себя, то первым делом сплюнул. Во рту стоял густой металлический привкус.

Насильное возращение к нормальным размерам было куда неприятнее способа, предлагаемого Поляной.

Я потёр виски, в которых гулко стучала кровь.

— Наконец-то очнулся, — раздался неподалёку знакомый голос. — Проклятие Поляны успешно снято!