Нет, я туда не хожу. Я вообще однолюб. И пусть я предан, попользован и выброшен, как использованный резиновый чулок, но всё одно же я люблю. Пусть и без малейшей надежды на взаимность. Хотя… А что изменилось? И раньше, во времена моей бытности немого полуживого и полуразумного урода, ещё более привлекательного, чем Двуликий Навозник, мучился я этими же страстями, теми же печалями и горестями. Так что всё путём! Там, где прямо не пролезем мы пройдём бочком!

Меж тем Чижик смутился, пожимает плечами:

– Но… рыть ямы!

– А какая разница? – столь же уныло интересуюсь я.

– Но как же ты говоришь?.. А-а! Нецелевое расходование ценного ресурса! – вскинул палец Чижик.

– Это ты, что ли, ценный ресурс? – ворчит из ямы один из бойцов со странным прозвищем – Гонимый.

– А нет? – приосанивается Чижик. – Мы – «Усмешка Смерти»! Не самые последние воины!

– Ты себе чужие заслуги не приписывай! – возражает другой. – Хватит языком чесать, иди, тут вот взрой киркой!

– Вот и я об этом! Мы, которые прошли Башню Скорби, теперь землю роем! – продолжает разоряться Чижик, тем не менее долбя киркой туда, куда указал ему напарник. – Разве к этому у нас способность? Мы же немного про другое! Мы мастера другого дела.

– Не каждое дело, в котором ты мастер, достойно не то что занятия им, а даже упоминания вслух, – говорю я. – Я убийца и душегуб, ты пустозвон, он, вон, вор. А Дудочник вообще лучший в Мире подхалим.

Дудочник, икнув, так и застыл на вдохе с выпученными глазами – настолько он не ожидал подобной своей характеристики.

– Но, никто же даже не догадывается об этом! – продолжаю я. – А меж тем, он лучший! Высший уровень, художник! Величайший мастер подлизывания задниц! Язык мягкий, длинный, шёлковый, как у котёнка малого. А как он им пользуется – у-у-у! С первого же прохода всё чисто, приглажено и пахнет чистотой и лаской. А с третьего прохода человека бьёт судорогами услады, да так, что камни-уловители взрываются.

Стоящие с раскрытыми ртами мужики тоже взорвались, но хохотом. Сам Дудочник не смеялся. Он рыдал на дне ямы, держась за живот, до этого скатившись туда в судороге истерического смеха.

Пусть посмеются, пусть отдохнут. Роем мы яму эту на крутом склоне холма посменно, по два десятка человек в наряде. Смена утренняя, вечерняя, ночная. Одна смена пропускает веселье. Десяток из них в максимально полной экипировке трётся около ослика палача, подпирая серо-чёрную братию, десяток распределён по ремесленным мастерским, подмастерьями, помогая мастерам в индивидуальной подгонке своего собственного оружия и брони под свои собственные физиологические особенности. В деле нашего экипирования мы подошли к той стадии, когда усреднённо-стандартного нам стало не хватать. Броня с чужого плеча, а тем более те запчасти, что имеются у нас, и экипировка, сработанная индивидуально под конкретного бойца это даже не разные уровни комфорта. Это разные уровни боевой эффективности!