А я уже злой! И ещё какой злой! Кому приятно неделями терпеть облом и тщетность всех хитрых педагогических построений? Ору на него матерным паровозом, с использованием всего имеющегося арсенала пёрлов армейского матерного юмора абсурда. Изымаю всю его силу. Резко изымаю до болезненного удара обратной деструкции по магическим каналам юноши. И даже со всего размаха бью его по шее его же мешком. И пинка под зад. В этот раз я без брони, ввиду отрядной вечерней помывки, потому ему просто больно и обидно. А выражения я выбираю самые подлые, наиболее язвительные.

Блин! Мало! Терпит! Вот же, толерантное ты полусладкое существо! Чмо морально опущенное, терпила ты стоический! Всё мимо!

Подбрасываю его сочинительства в воздух. И лишь пыль во все стороны. Я так тонные булыжники известняка в белую пыль перевожу, угольный шлак в тончайшую взвесь тонера для принтера перетираю, что мне несколько тетрадей в кожаном переплёте?

Наконец-то! Глаза его, что амбразуры, ноздри пышат, как у взъярённого быка, кулаки сжаты, сам весь – передавленная пружина.

– Ну? – реву я. – Что, чмошник болотный? Слабо? Да ты же ничтожество! Что ты можешь, маменькин сынок?! Сиську изо рта едва вынул, а молоко с губ не вытер! Или это семя? Ты сам себе или кому-то? За сколько у меня отсо…?

Взревел! Толкнул в меня сведёнными ладонями. Кругом разлетается пыль от Чижика, как от взрыва петарды, с таким же грохотом и вспышкой.

Получилось! Ха!

Ох, ё! Получилось, гля!

– Шип Воздуха! Да с запиткой Молнией! Молодец! – сиплю я, смотря на свою окровавленную грудь, пробитую насквозь, вставляя в дырку указательный палец – И ведь в сердце попал! Будем считать, что ты убил меня.

Ноги мои подкашиваются, мир поплыл перед глазами, резко взметнулось перед глазами небо, перевернулось, поменявшись местами с землёй, и вдруг вставшая на дыбы уплотнённая площадь плаца резко ка-ак даст мне по морде!

Меня переворачивают лицом к небу. Встревоженное лицо испуганного и растерянного Чижика, его глаза, с крайним сожалением и тревогой, всматриваются в меня.

– Ну, вот и всё! – говорю я, харкая в эти глаза кровью. – Сквозное, через сердце! Похоже, конец мне пришёл. Ни лекарей, ни магов жизни. Даже завалящего водяного нет. А что лекарь? Навылет же!

А меж тем, пока я так буробил, Чижик, всё же свёл края моей раны, остановил кровотечение и уже собрался вновь запускать сердце, но…

– И подвиг свой я так и не совершу! – продолжаю стонать я. – И молодая не узнает, какой у парня был конец!

Похоже, я, как плохой актёр провинциального драмтеатра, переиграл. Глаза Чижика подозрительно сузились, он откинулся: