Время от вопроса до ответа могло показаться бесконечным для Флавиана, но на самом деле ворон ответил практически сразу.

— Оно давно позабыто всеми, и даже я есмь тот, кто не ведает его.

Эти странные слова вонзились острыми кольями в мозг юноши. Теперь Флавиан отчасти понимал печаль крылатого слепца.

— Но я тот, кто познает свершившееся, и зрит грядущее.

Ворон поднял свою голову и направил ее в сторону пришельца. Флавиану казалось, что не смотря на свою слепоту, ворон может видеть. Но видел он не его телесный облик, а само нутро и естество души. Пастух зачарованно смотрел на этого величественного ворона и до конца не мог осознать, что за существо село на его длань.

"Кто это? Пророк? Или может даже один из богов?"

— Нет, — птица прочитала мысли человека, и она переступила с лапы на лапу, усевшись поудобнее на юношескую руку. Разве я похож своим величием на бога? Или своим острым языком на пророка?

— Кто же ты? — этот вопрос мучал Флавиана.

— Я тот, кто был до вас, — лаконично и туманными намеками ответил ворон. — Я вижу все, что происходит в Вороньем городе, ибо обладаю десятком тысяч глаз.

Флавиан слушал птицу, затаив дыхание. Только позже, восстав ото сна, он дивился всем чудесам, коими полнились его сновидения. Но сейчас он взирал на пернатого с великим благоговением и восхищением.

— Для чего же ты явился ко мне, господин? — поинтересовался Сетьюд.

Ворон каркнул и задрал свой клюв к небесам. Поднялся теплый южный ветер, колосья затанцевали в экстазе танца, и Светило словно померкло на какое-то мгновение.

— Внемли мне, ибо открылось мне из Безбрежного океана три пророчества, — произнес ворон и Флавиан почувствовал на своей коже приятные тактильные покалывания.

"Но почему я? Разве из меня хороший толкователь загадок и пророческих слов?" — Флавиан и забыл, что в этих местах ворон может прочитать его помысли, однако ворон не стал отвечать на этот вопрос.

— Услышь же первое слово, — и ворон начал глаголить сакральные речи. — И видели десятки моих глаз, восставших из мертвых графов, видели, как от праха появлялись поверженные герцоги, а надгробные плиты ломались под ударами поверженных королей. И поднялись все мертвые, изгнанные серпом Жнеца из жизни, и пошли войной на живых. Столь велика была сила почивших, что обрели они в войско свое множество из живых, что перестали же быть такими.

Флавиан сам того не осознавая закрыл свои глаза и его начало жутко трясти, колотить как при серьезной лихорадки. Эти слова показались ему очень страшными, страх начал пожирать его изнутри, как язва, он обуял его, и пастух ничего не мог сделать с собой. Из уголков глаз покатились две одинокие соленые слезинки. Он хотел вернуться к себе домой, на солнечное Пятихолмие, забыть про все эти проклятые печати, и поклясться, что он никогда не покинет своего дома.