"Очнись! У тебя не осталось дома! У тебя больше нет матери! Ничего нет, твой дом обратился в темную сажу, твое поселение теперь стал памятник злодейства, а матушка почила в пепелище"

— Заткнись! — завопил во все горло Флавиан, не понимая, что он сказал это вслух.

По коже пробежали мурашки, теперь ветер не ласкал его, а покусывал, словно мелкая злобная собачка. Ему страшилось открывать слова, но он понимал, что теперь находится в совершенно другом месте. Диск Светила больше не поливал его своими теплыми яркими лучами, теперь здесь был мрак и холод.

"Не открывай глаза", — Флавиан не поддавался искушению, взглянуть на то место, где он сейчас оказался.

— Внемли и второму слову! — прокаркал снова ворон и Сетьюд только сейчас понял, что у него в голове старческий голос, глас того, что прожил уже ни одно тысячелетие. — Узрел я картину богохульную — на имперском троне, где раньше правили сыны Дарса, ныне же восседал сын Тьмы, и начал он творить бесчинства по всей Земле, длань его протянулась над границами Империи, и утонула она в насилии и разврате. Но не помышлявший зла прервал его правление, лжеимператор пал, но ненадолго. Возродился черный дух его и пораженное Тьмой тело его, и воскрес он с новой силой.

Флавиан не понимал, что с ним происходит. Он завопил от кромешного ужаса, что начал поглощать его душу и пал на колени, почувствовав под собой холодную и сырую землю. Пророчество звучало в его ушах, звон отдавался в каждой его частички души, он пытался закрыть свои уши ладонями, крепко их прижимал и кричал, чтобы все вышло из его головы. Но пророчество осталось, словно законы, выбитые в граните, что начерчено, того не изменить.

— Хватит! — закричал юноша и прижался головой к своему животу. — Хватит! Умоляю! Мне страшно!

Но глас вороньего пророка был непреклонен. Он исполнял то, что было предназначено для ушей пастуха, он не мог изменить то, что должно было претвориться в явь.

— Теперь услышь и третье слово, — старческий голос был безжалостен к юноше и каждый его звук терзал душу северянина хлеще, чем инквизитор бичевал тело в подземельях Диньера. — Вопли из моей груди были подобны высокому водопаду, горечь в моем сердце была подобно вкусу корней дряхлого пня, скорбь моя была столь велика, что и матери, потерявшие своих сыновей не смогли бы понять меня, ибо видел я пророка могущественно, поддавшегося соблазну, но не то его вина. Не Тьма не совратила, и помыслы его были чисты — мать, что родила его не рожая, обманом зачала. И сей агнец жалобно блеющий, будет пожирать волков, оставлять токмо кости от медведей, а в конце своего пути пожрет и рыкающего льва, хозяина земли.