То Самое лихорадочно переводил недоуменный взгляд с меня на Адали и обратно.

– О боже… – наконец выдавил Чудовище.

По комнате словно прошла волна, дохнул вихрь. Комнату окрасило семью цветами радуги, как будто свет преломило призмой. Красный, синий и зеленый перешли в желтый, циан и мадженту, а затем цвета слились и стали чернотой. Загрохотало рушащееся мироздание. В моей голове возопил рой рассыпавшихся на осколки мыслей.

Тьма… смерть… язык мертвецов… вздымаются исполинские тени… горящие глаза… Глаз раскалывается, ко мне поворачивается бессчетное их множество… «Как меня зовут?» – «Ватсон. Джон Ватсон». – «Кто я?» – «Я пишу, и меня записывают»… «Я, записывающий»… «Я!»… Я на этой планете, и я – сама планета… лечу на крыльях сквозь холодную вселенную… кромешную вселенную на кромешных крыльях… Я должен… Я больше не чувствую пространства… Белый снег Афганистана… Бесчисленные башни во льдах… покрытые черными решетками… Бушует чернота… Мозг… Мой обнаженный мозг плывет над ними… «Я вне самого себя, но одновременно и внутри»… По полу разлетаются осколки блюда… Кристаллические сферы падают и разбиваются вдребезги, но собираются в бесчисленные шарики…

Мое нутро прошил низкочастотный гул, от которого задрожала часовня и вся башня. Линии, что усеивали зал, одна за другой сложились, разломались. Одна из тех, что тянулась через пол, подскочила, врезалась в потолок, прошла сквозь камень, как сквозь масло, и посыпались обломки. Обессилев, отрезки падали на пол, они извивались и вдруг раздулись. Математические линии обрели телесность и разом разбухли, по стенам пробежали трещины.

Мир в моих глазах принял привычный устойчивый вид.

То Самое потянулся к своей невесте, чтобы защитить ее. У Барнаби из правой руки сочилась кровь, но он подхватил под мышку Пятницу, у которого меж ключиц торчал черный кол, и ринулся к выходу. Батлер подбежал к Адали. Ван Хельсинг зачарованно наблюдал, как от того места, где пробежала глубокая черная трещина, рушится свод. Наконец он пришел в себя, бросился ко мне и сбил с ног. Сзади оглушительно загрохотало, обрушились балки, взметнулась пыль, мне в щеку хлестнуло щебнем.

– Чудовище! – крикнул Ван Хельсинг, прикрыв голову и отобрав у меня револьвер. Он искал То Самое. Тот хохотал на обломках часовни, стоя под градом камней и держа на руках свою невесту. Профессор выстрелил, но пол под ногами ходил ходуном, и он промазал.

А хохот Чудовища не смолкал.

– Ван Хельсинг, Джон Ватсон, оставляю все в ваших руках! Моя гипотеза разрушена, пари начинается сначала!

Их фигуры скрылись за обрушившейся колонной.